Ночью здесь тоже не тихо, поначалу я даже боялась уснуть. Сверчки под окном заводили стрекотания до самого утра, волки и лиса просыпаются для ночной охоты, ёжики снуют туда‑сюда под старыми полами в террасе, филины ухают, словно кого‑то зовут. Постепенно эти звуки стали меня успокаивать, я привыкла с ними жить. Так что нет здесь никакой тишины, ни одной секунды.
Подхожу к главным воротам и со скрипом их распахиваю, пасмурная погода не повод не прийти к любимым, или нелюбимым, и помянуть. Несколько бабушек уже стоят у ворот и ждут приближающуюся Газель. Машина поднимается на небольшой холм, к воротам, буксуя в грязи. Бабульки смотрят, как нехотя покойник движется к кладбищу.
— Пусть лучше грязь, чем мёрзлую землю долбить, — замечает одна. Остальные охотно закивали, поддерживая её.
Когда Газель подъехала, четверо мужчин спустили гроб и вопросительно посмотрели на меня.
— Добро пожаловать! — улыбнулась, — Следуйте за мной.
Краем глаза увидела, как бабульки перекрестились, и уставились на меня.
— Это его хоронить на безымянной стороне? — на всякий случай уточнила я.
— Его, кого же ещё? — пробормотала одна из бабулек.
По пути я захватила под навесом у сарая пару старых табуреток используемых как подставки для гроба, деревянные колья и верёвку, и веду процессию дальше. Вот так, как король со свитой, мы дошли до небольшого глинистого участка с выкопанной ямой. Я установила колченогие табуретки, только бы не развалились под весом, мужчины опустили на них гроб. Бабульки накрыли полотенцем соседнюю могилку, достали из сумок бутылку водки, хлеб, огурцы и сало и накрыли поминальный стол. «Стандартный наборчик», отметил я. Речей не было. Неспешно подняли гроб и опустили с помощью старых потрёпанных верёвок, которые чудом не порвались под весом скорбного груза. Бросили по горсти земли. И мужчины торопливо взялись за лопаты. Закончив могильщики выпил по рюмке, и перекрестились.
— При живой семье в безымянной могиле хоронят, — причитала всё та же бабулька и качала головой.
— И не говори, неблагодарные, — поддакнула вторая.
Я оглядываюсь на них, потом на холмик.
— Может вы ему хоть крест поставите? — обратился ко мне один из мужчин.
— Не положено, — вздыхаю я. Втыкаю в свежую землю табличку «№ 213», вбиваю колышки по периметру и верёвкой обозначаю границы, чтобы хоть как‑то отметить, что тут кто‑то лежит.
Пока я занимаюсь, своей работой, компания распивает бутылку. Напоследок оставили одну полную рюмку на могиле.
— Пусть земля тебе будет пухом, — сказал последнее слово мужчина. Бабульки вторили ему.
Проводив их до ворот, облегчённо вздыхаю, общение с людьми всё сложнее мне даётся, и с каждым разом хочется побыстрее вернуться к собакам. За воротами гости напоследок перекрестились и вместе спустились с холма к машине, обсуждая семью умершего.
— Да дрянью она была, вот и всё. Добилась своего! — сплюнул мужчина и сел в Газель, захлопнув дверь.
Немного постояв у ворот, иду делать обход. Но мыслями завладел похороненный мужчина без имени. Кем он был? Почему его семья не приехала на похороны? Как я бы поступила, если бы узнала, что у моей мамы и сестры нет креста над ногами? Вздохнув, я двигаюсь к сторожке.
— Даже умерший не может оставаться без креста, — шепчу себе под нос, открывая сарай с инвентарём. Это место для меня очень жуткое, чуть ли не на пороге стоят гробы с приоткрытыми крышками. Вот‑вот кто‑нибудь вылезет... По стенам — кресты и венки.
Обведя стену взглядом, нашла то, что мне было надо. Небольшой старый деревянный крест, скорее всего убранный с могилы, после установки памятника. Лак на нём уже местами почернел от времени, сбит неровно.
— Такой точно никому не нужен, — аккуратно вытаскиваю его наружу, протираю от пыли. Покойник, конечно врятли, оценит жест доброй воли, но зато моё сердце будет спокойно. Решительно я иду по тропинке к свежей могиле, сердце стучит так быстро, что горло перехватывает. Никогда раньше не самоуправствовала на кладбище. Правильно я поступаю? Ускоряюсь, хотелось бы уже поскорее выполнить задуманное.
— Эй! Тут есть кто‑нибудь? — женский голос выдёргивает меня из мыслей. Тревога взвывает как пожарной сиреной.
В бежевых полусапожках на каблуках она утопает в растаявших лужицах грязи. Тёплый палантин укрывает плечи вязаного платья серого цвета. На губах красная помада. Смотрю на неё, и не понимаю, что она здесь делает. Она же приветливо улыбается мне и машет рукой. — Извините!