Опускаю крест на землю и собственнически облокачиваюсь на него, — Вы заблудились? Вам показать дорогу до выхода?
— Нет, — бросает женщина, дойдя до меня.
Смотрю на эту аномалию и не верю своим глазам. И тут, до меня доходит — это Вика отправила ко мне своего психолога.
— Я не нуждаюсь в ваших услугах, — отрезаю сходу, поднимаю крест на плечо и, собираюсь идти дальше.
— О чём вы?! В каких услугах? — она касается моего плеча.
— Извините, я, похоже, ошиблась. Что вы хотели?
— Мне надо найти одну могилу, — она улыбается. — Его должны были похоронить сегодня.
Смотрю на крест, потом на неё, — Вы не похожи на скорбящую, — констатирую я, оглядывая её с ног до головы.
— А вы скорбящих только по одежде распознаёте?
— Я как раз несу крест к этой могиле, можете пойти за мной.
Беру крест и снова отправляюсь в безымянный сектор.
— Насколько я знаю, ему не положен крест, — произносит женщина через несколько шагов.
— Да, я знаю. Просто эти бабульки... Да и этот умерший... Мне его жаль.
— Жалеть надо живых, а не мёртвых.
— Да, но просто, к нему даже его семья не пришла. Я слышала его семья обеспеченная.
Женщина за моей спиной хмыкает.
— Мы пришли, — показываю рукой на холм и уступаю дорогу женщине.
Она идёт вперёд к красной верёвке, обозначающей границу участка. Смотрю, как вздрагивают её плечи. И правда, скорбящая. Она поворачивается ко мне. Глаза полны слёз, они скатываются крупными каплями по щекам, а на губах... играет лучезарная счастливая улыбка.
— Я свободна, — еле слышно проговаривает она, вытирая слёзы. И смеётся.
По моему телу бегут мурашки. Боже правый, только сумасшедших мне тут не хватало... Но останавливать эту женщину мне не хочется. Что‑то в ней неправильное, что‑то, что есть у меня самой.
— Простите, простите... — тараторит она. — Всё впорядке. Это ему крест?
— Да, просто меня попросил мужчина, — молчание, — И я подумала, что не стоит...
— Похоронить его безымянно было моим решением, — отрезала она. — И кто вы такая, чтобы решать, кому стоит, а кому нет?! — слёзы снова наворачиваются у неё на глазах. Губы подрагивают.
— Я только хотела, чтобы всё было правильно, — мои слова звучат, как оправдание, но больше я не могу ничего возразить.
— Уже давно в этом мире нет ничего правильного, — у неё начинается настоящая истерика. Она рыдает взахлёб, её дыхание прерывается, макияж ручейками плывёт по щекам, а на губах почти не остаётся красной помады. Снимаю с себя рабочую куртку и накидываю ей на плечи, — Пойдёмте в сторожку, я напою вас чаем, — и веду к дому. Мы идём молча, и наше безмолвие нарушают лишь тихие всхлипы.
— Мы можем пойти в дом или остаться на веранде.
— На веранде.
Она опускается в кресло, я выношу ей плед и упаковку влажных салфеток, — Вы можете подождать, пока я вскипячу воду, если хотите.
— Всё нормально. Только можно мне вместо чая кофе.
Я едва улыбнулась и скрылась за дверью.
В голове роятся мысли, как на городском кладбище, могут быть безымянные могилы? Подобным вопросом я никогда раньше не задавалась, мне было всё равно. Чайник закипел, заливаю растворимый кофе в чашках. Достаю с полки конфеты и всё это разом выношу на веранду.
Макияжа на незнакомке почти не осталось. И выглядит она совсем по‑другому. Милая девушка с карими глазами, розовыми щеками и красным носиком от холода, губы немного припухли от слёз, но это не делает её страшной.
— Вы очень красивая.
— Спасибо большое. Мне всего двадцать пять, — она улыбается и берет чашку горячего кофе. Плед спадает с плеч.
— Давайте я вам помогу.
Палантин цепляется за молнию и слетает с плеч. Вся шея и ключица синяя, фиолетовая, жёлтая...
— Вас душили? — не могу оторвать взгляд.
— И не только, — усмехаясь, она и быстро поправляет палантин и накидывает плед. — Спасибо за куртку, она больше не нужна.
Я накидываю куртку на себя и снова сажусь напротив. Молчание. Только шелест последних листьев, пение птиц и ветра, который гулял между могил.