— Нелегко осознавать себя единственным живым в таком безлюдном месте?
— Не думала об этом. Здесь спокойно.
— Да, слишком спокойно, даже жутко, — она ёжится.
— Это первое время. Потом привыкаешь, даже расслабляешься.
— А где вы берёте продукты? Ездите в город?
— Нет. Мне привозит их директор.
— А что же вы делаете в выходные? — она вскидывает брови.
— У меня нет сменщика.
— Вы здесь каждый день?
— Абсолютно.
Потягиваюсь, горячий кофе согревает изнутри. Тепло и приятно, поднимаю ноги под себя и поудобнее усаживаюсь в пластмассовом кресле, — Как вас зовут? Я ведь даже не знаю?
Девушка тоже чувствует себя более комфортно, удобнее усаживается с ещё тёплым кофе, — Я вас тоже не знаю.
— Меня зову...
— Не надо, я больше всё равно сюда не вернусь.
— Хорошо, — Мы молчим некоторое время.
— Знаете, я раньше называла свой дом — домом оставленных надежд, — говорит она, смотря в сторону леса.
— Почему?
— Не знаю, мне казалось, что всё для меня кончено. Этот дом был для меня, как кладбище, туда зашла, а выйти уже не можешь. Такое чувство, что ты умер и попал в ад, где тебя каждый день терзают. В этом месте я похоронила все свои цели, мечты, желания...
Внимательно вслушиваюсь в каждое её слово, затаив дыхание. Сердце быстро стучит.
— А потом — я нашла выход, — она снова улыбается, и, глядя прямо мне в глаза продолжает, — Я убила того, кто закрыл меня в этом доме.
Я не отвожу взгляд. И молчу. В какой‑то мере со мной то же самое, но беда в том, что заперла себя я сама. — Зачем вы мне всё это рассказываете?
— Просто. Я не верю в Бога, чтобы идти в церковь на покаяние.
— Не боитесь, что я могу всё рассказать?
— Однажды познав истинное горе, вы поймёте меня.
— Пока я не понимаю, зачем надо было убивать человека...
— Богатым людям верят всегда больше. А кто поверит мне? Я пыталась добиться правды более четырёх лет... Всё напрасно.
Она встаёт и потягивает своё платье вверх к бёдрам. Плотные колготки телесного цвета не смогут скрыть следы на коже. С каждым сантиметром появляются всё новые и новые синяки, некоторые ярко выраженные, другие уже ели заметны. Я не могу отвести взгляд от её стройных ног, это было прекрасно, но в то же время жутко. Платье поднято до груди, и она поворачивается боком. Под рёбрами красуется рваный шрам. Осторожно касаюсь его, — Как же вы выжили?
— Когда у тебя есть деньги, скорая помощь приезжает очень быстро, и шансов на выживание больше. Даже при таких ранениях, — она опускает платье, — и на молчание свидетелей то же.
Снова молчим, но любопытство все же пересиливает такт, — Как вы его убили?
Она делает последний глоток уже холодного кофе, — Сначала столкнула его с балкона.
Я вздёрнула бровь, ну не так уж и страшно такое услышать, как ни странно.
— Он избил меня и сына... В общем, ничего нового. Смотрел, как корчились от боли у него в ногах. Потом он пошёл покурить на балкон. В комнату забежала дочка... Я просила её уйти... И тут он сказал, что она такая же «дрянь», как и я... Что надо изуродовать ей лицо... И... как будто платину прорвало. Я вскочила и толкнула его изо всех сил. Он перелетел через перила. Короткий вскрик, шлепок и тишина. Только вот, мы были на втором этаже. Я знала, что он сделает, когда очнётся. И поняла, что делать мне, — она смотрела мне прямо в глаза, — Я спустилась вниз. Убедилась, что он без сознания. А потом... Ждать, не умрёт ли он сам, я не могла. Я не могла рисковать детьми. Я ведь врач, по образованию. Если знаешь, как устроен позвоночник, не так уж и много сил нужно, чтобы свернуть шею. Особенно когда об этом долго мечтала!
— Сколько вашим детям лет?
— Сыну пять, дочери три.
— И что было дальше?
— Позвонила своему врачу. Муж, меня даже и к нему ревновал. Хотя сам и отправлял к нему же... Лечится после своих... уроков. Тот приехал со скорой. Конечно, всё понял. Но я знала, сколько он получает от мужа, за молчание. Дала втрое больше. Благо и ему, не хотелось, что бы полиция заинтересовалась, почему он не сообщал о побоях, — она усмехнулась, — И правда почему?.. В общем, несчастный случай. Не удачное пьяное падение.