Этот вечер пах свободой. Свежестью дождя где-то вдали. Теплом экрана телефона в пальцах. И чем-то неуловимо-Харви — даже через километры его сообщения будто излучали то особое тепло, от которого по спине бегут мурашки.
Я намертво приклеилась к этому моменту, как ребёнок, не желающий идти спать. "Ещё пять минут", — убеждала я себя, перелистывая нашу переписку вновь и вновь. Но, как известно, мысли материальны — и где-то между строкой его сообщения и очередной шуткой с экрана, я всё же провалилась в сон, так и не закрыв окно.
Резкий звонок разорвал ночную тишину. Я вскочила с кровати, сердце бешено колотилось где-то в горле. На экране мигало имя "Папа" — в два часа ночи. Рука дрожала, когда я подносила телефон к уху. Холодный пот стекал по спине.
— Да, пап... — голос звучал чужим, сдавленным.
Тишина на том конце. Потом тяжёлый вздох.
— Агата, прости... Я не ожидал, что Эдгар способен на такое. Пришлось их... ликвидировать. Не могу рисковать тобой, девочка моя. Ты ещё так молода.
Мир перевернулся. Я схватилась за подоконник, чтобы не упасть.
— Что?.. Что ты сказал? — шёпотом.
— Они мертвы. Ты всё поняла.
Ноги подкосились. Я медленно сползла на пол.
— Как... — голос предательски дрожал.
— Если бы не твой визит, та девчонка ничего бы не узнала. Тебя не должно было там быть! — его голос впервые сорвался на крик, затем стих. — У меня не было выбора... Заберу тела под утро. Сейчас я в бегах.
Сознание отказывалось понимать. Нора мертва. Эти слова эхом бились в висках, но мозг отказывался их принимать. Вдруг я почувствовала — будто отец выстрелил и в меня тоже. Мир потемнел перед глазами, я отключилась.
Проклятая ирония судьбы — именно я стала причиной её гибели. Мои страдания, моя жажда власти превратили её в жертву. Это я нажала курок. Это я убила её.
Слёзы текли рекой, жгучие, бесконечные. Я скрючилась на полу, вцепившись в волосы, пытаясь вырвать эту боль из себя. Вся ночь превратилась в один сплошной вопль души.
Если бы я знала... О боже, если бы я только знала! Она должна была блистать в роскошных особняках, смеяться за ужинами при свечах, быть счастливой женой того красивого бизнесмена. Иметь всё, о чём только можно мечтать.
Но не смогла. Не смогла!
Её жизнь оборвалась из-за моего эгоизма. И теперь этот грех будет преследовать меня вечно.
Под утро ко мне пришла ярость — жгучая, всепоглощающая. Она заполнила каждый уголок моего существа, вытеснив боль и отчаяние. Отец. Как вообще осмелился решать, кому жить, а кому — нет?!
Я схватила телефон, дрожащими пальцами набрала его номер. Гудки. Раз за разом. Молчание. Тогда я записала голосовое — срывающимся, хриплым от слёз голосом:
— Как ты мог, папа?! — в моём крике звучало что-то животное. — Я верила, что ты не маньяк! Не убийца! Она была невинной! Ты бы мог придумать другой выход — я знаю, ты способен! Но ты просто... убил её. Ты — чудовище. И я никогда этого не прощу!
Я швырнула телефон на пол, сжала голову руками и снова зарыдала. Но теперь слёзы горели ненавистью.
Тишина. Пять минут оглушающей пустоты — и вдруг телефон взорвался вибрацией. На экране — "Папа". Я едва успела поднести трубку к уху, как в него врезался его голос, хриплый от ярости:
— Хотел сообщить новость... Но передумал после твоих неблагодарных слов. Реви дальше, если тебе так легче! — Каждое слово било по нервам, как молоток. — Я ради тебя пошёл на преступление! Рискнул свободой, жизнью! И не позволю теперь всё потерять из-за твоей дурацкой ревности!
В трубке раздался резкий вдох, будто он пытался сдержать гнев. Когда он заговорил снова, голос звучал ледянее:
— Меня самого чуть не прикончили. Другого выхода не было. А ты... — он сделал паузу, — Ты теперь живи с этим. Наслаждайся своей "любовью".
Щелчок. Тишина. Я сидела, сжимая телефон, пока пальцы не побелели. Его слова висли в воздухе, как ядовитый газ. Не оправдание — приговор.
Я осталась одна. Совсем одна.
Тишина. Пустота. Только я и мое ненавистное отражение в зеркале — жалкое, сломленное, недостойное любви.
Я всегда была одинока. Даже в толпе, даже среди людей — будто невидимая стена отделяла меня ото всех. И чтобы хоть на секунду почувствовать себя нужной, я совершила это… А теперь мне ещё страшнее.
— Папа… — шепчу я в темноту, сжимая плечи, будто пытаясь обнять саму себя. — Люби меня, прошу… Не говори так.
Мне нужно, чтобы меня обняли — крепко, без слов, чтобы хоть кто-то прижал меня к груди и сказал, что я не одна. Я так хочу любви… Настоящей, без условий, без жертв.
Но в ответ — тишина.
И только эхо моих мыслей глухо стучит в висках: