— Чё несёшь? — голос Эдгара прорвался сквозь стиснутые зубы, низкий и звериный. — Тронешь моего сына — тебе не жить!
Агата лишь усмехнулась, медленно покачивая головой, будто разговаривала с наивным ребёнком.
— А зачем он тебе? — её голос стал сладким, ядовитым. — Ты выбрал другую жизнь. Не притворяйся, что любишь его.
— Так, проваливай отсюда! — Томас резко шагнул вперёд, хватая её за запястье, пытаясь вытолкнуть за порог. — Тебе в больничку пора, милочка!
Но Агата не дрогнула.
— Стоять! — её свободная рука молниеносно нырнула за спину — и в следующее мгновение холодный металл пистолета блеснул в воздухе.
Томас инстинктивно ослабил хватку.
— Я что, больная, чтобы быть безоружной? — её губы растянулись в ухмылке. — В дом. Зайди.
Движением ствола она приказала ему отступить. Томас медленно шагнул назад, а Агата резко захлопнула дверь, отрезая путь к отступлению.
— Ты обещал, тварь! — её голос сорвался в крик, пистолет теперь дрожал в направлении Эдгара. — Обещал! Забыл, кем был в прошлом? А сейчас вздумал совесть очистить? Ты не святой! Ты ублюдок!
Снаружи резко прозвучал сигнал машины.
— Водитель… — прошептал Эдгар, и в его глазах мелькнула искра надежды.
Агата на мгновение отвлеклась, повернув голову к двери — и этого оказалось достаточно.
— Бегите! — Томас рванулся вперёд, вцепившись в её руку с оружием.
Нора застыла, будто вкопанная, глаза её были прикованы к Томасу. Эдгар резко схватил её за руку и потянул к выходу.
— Идём! — его голос звучал как приказ, не терпящий возражений.
Агата яростно вырывалась из хватки Томаса, её взгляд, полный ненависти, провожал убегающих.
— Нет! — её крик разорвал воздух. — Пусти!
Резкий удар локтем в живот — Томас ахнул, пальцы разжались. Пистолет со звоном упал на пол. В одно мгновение Агата подхватила его и рванула за беглецами.
На улице Эдгар уже вталкивал Нору в машину, дверь захлопывалась с глухим стуком. Но ледяные пальцы Томаса вцепились ей в шею, останавливая порыв.
Агата почувствовала, как его предплечье напряглось под её подбородком.
И тогда она развернулась.
Пистолет поднялся. Ствол упёрся прямо в центр лба. В глазах Томаса не было страха — только усталое понимание.
Выстрел прозвучал глухо, словно приглушённый подушкой.
Томас вздрогнул всем телом. Его пальцы разжались. Сначала он опустился на колени, затем медленно, почти церемонно, рухнул на бок. Кровь начала растекаться по потёртому полу, заполняя щели между досками, как жидкая ртуть.
Снаружи раздался визг покрышек. Машина рванула с места. Агата стояла над телом, её грудь вздымалась, а пальцы дрожали, всё ещё сжимая пистолет. В ушах звенела тишина — та странная, оглушающая тишина, что всегда наступает после выстрела.
— Остановитесь! — голос Норы, обычно такой мягкий, взорвался металлическим гонгом в замкнутом пространстве салона. Её пальцы впились в кожу водителя, оставляя белые отпечатки, прежде чем тело само устремилось наружу. Дверь захлопнулась за ней, как последний аккорд в симфонии ужаса.
Она бежала. Лёгкие горели. В ушах стоял звон — то ли от адреналина, то ли от невысказанного крика, застрявшего в горле.
Дверь поддалась с первого удара плечом, открыв картину, что навсегда врежется в её память:
Кровь.
Не просто лужа — живой, пульсирующий организм, растекающийся по полу, заполняющий каждую щель между досками.
Сама Агата стояла, прижав оружие к груди.
Её изящные пальцы, всегда такие ухоженные, теперь судорожно сжимали рукоять. Губы, привыкшие складываться в насмешливую улыбку, дрожали. В глазах — не триумф, а животный ужас осознания. Она больше не "роковая женщина" — просто испуганная девочка, стоящая над телом своего первого убийства.
— Что... ты... — слова Норы вырывались хриплыми порывами, будто её душили невидимые руки.
Потом прорыв.
— Ты убила его! — её крик разбил окна, сорвал со стен картины, заставил содрогнуться даже старые балки дома. — Сука! Тварь! Чудовище!
Руки сами впились в лицо, ногти оставили красные полосы на нежной коже. Колени подкосились. Она рухнула на пол, не в силах оторвать взгляд от Томаса.
— Что ты наделала... — шёпотом, уже без сил кричать.
И тогда — рыдание.
Не плач, не всхлипывания, а настоящий, первобытный вой, вырывающийся из самой глубины души. Звук, от которого мурашки побежали по коже даже у Агаты. Звук, в котором слышалось всё — и боль, и ярость, и бессилие, и страшное понимание, что ничего уже не исправить.
Эдгар переступил порог, и воздух застрял у него в горле. Глаза, привыкшие к любым ужасам, теперь не могли оторваться от кровавого месива на полу.