Сознание возвращалось обрывками.
Темнота.
Тишина.
Потом — белый потолок палаты, мерцающий в тусклом свете ламп.
Лиам медленно моргнул. Где он? Тело казалось чужим, тяжёлым, будто налитым свинцом. Из коридора доносились приглушённые голоса, шаги, далёкие, как во сне.
Стук в дверь.
Он не успел ответить. Дверь открылась, и в проёме возник Джейсон — бледный, с тенью двухдневной щетины, в мятом пиджаке. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь глядели на Лиама с чем-то вроде ужаса.
Воздух в палате вдруг стал густым, как сироп.
— Мои соболезнования, — Джейсон говорил слишком быстро, избегая его взгляда. — Вам письмо передали.
— Кто? — Лиам приподнялся на локтях, игла боли вонзилась в грудь, но он даже не моргнул.
Джейсон достал из внутреннего кармана конверт — пожелтевший, с надписью на лицевой стороне:
«Папе».
Почерк Агаты.
— Она мне его отдала ещё очень давно, — голос Джейсона дрогнул.
Лиам медленно протянул руку, пальцы дрожали, едва касаясь бумаги. Она пахла её духами.
— Ладно, я уехал, — Джейсон резко развернулся к двери. — Поправляйтесь.
Дверь закрылась.
Тишина.
Лиам сидел, сжимая письмо в дрожащих пальцах. Бумага шелестела, будто живая, словно сама боялась раскрыть свою тайну. Он сделал глубокий вдох — и развернул лист.
Почерк Агаты. Неровный, торопливый, с кляксами на полях — писала в спешке.
«Папа,
Я пишу это письмо, зная, что скоро меня не станет. Кажется, все видят во мне чудовище — жестокую, бессердечную. Но для тебя я всегда останусь той же маленькой Агатой, что боялась темноты и ждала, когда ты придёшь с работы, чтобы обнять меня.
Последний год я была так одинока. Моим смыслом жизни, был Харви. Благодаря тебе у меня было всё, что я хотела... кроме тебя самого. Сегодня он довёз меня до работы, мы смеялись, говорили о пустяках — а потом я снова осталась одна. И снова стало так же пусто, как всегда.
Я потеряла себя.
Зная, что это не закончится хорошо, я прожила сегодняшний день, как последний. Чтобы хоть на секунду почувствовать себя живой, я совершила ужасное — играла чужими судьбами, лгала, разрушала. Но на самом деле... я уже давно разрушала саму себя.
Ты дал мне всё, папа. Деньги, возможности, свободу. Но не дал самого главного — своего времени. С каждым годом его становилось меньше. И я не виню тебя — я просто... не смогла без этого жить.
Я заболела. Не той болезнью, что лечат таблетками, а той, что медленно убивает изнутри. Зависимость, пустота, бесконечная тоска. Я получила всё, о чём мечтала, — и поняла, что это не сделало меня счастливой.
Но знаешь что? Несмотря ни на что... ты оставался самым дорогим человеком в моём одиноком мире.
Не вини себя. Это не твоя вина.
Просто я больше не могла.
Живи счастливо, папа.
Я люблю тебя.
Твоя Агата.»
Он смял письмо в кулаке — резко, грубо, будто хотел раздавить саму память. Белые листы шуршали, как мёртвые листья, когда он швырнул их в мусорное ведро.
Грудная клетка сжалась, воздух стал густым, как смола. Он задыхался — не от болезни, а от осознания.
План рушился.
Минуту назад он собирался сбежать — домой, к оружию, к деньгам, к связям. Мстить. Но теперь...
Всё потеряло смысл. Всё рухнуло в одно мгновение.
Он вдруг понял — это конец.
Настоящий, бесповоротный.
И тогда из его груди вырвался крик — нечеловеческий, разрывающий тишину палаты. Громкий. Отчаянный. Крик, в котором смешались боль, ярость и бесконечное отчаяние.
Он кричал, словно надеялся, что где-то там, за границами этого мира, его услышат.
Слёзы текли по лицу, горячие, солёные, бесконечные. Он задыхался, судорожно хватая ртом воздух, но лёгкие отказывались наполняться. Боль пронзила его насквозь — острая, невыносимая, как будто кто-то вырвал из груди самое важное и оставил лишь кровавую пустоту.
Он разгладил смятое письмо в мусорном ведре, и вдруг — впервые за долгие годы — его накрыло волной невыносимой ясности.
Он был плохим отцом.
Не просто строгим. Жестоким.
Жестокость. Власть. Расчёт. Всё это стояло у него на первом месте. А семья... Семья была где-то там, на задворках его жизни. И теперь, когда Агаты не стало, эта правда ударила с особой силой. Он сам сделал её такой.
Научил не доверять, а не любить.
Если я продолжу быть таким......то в её памяти я навсегда останусь монстром.
Но как измениться, когда вся жизнь строилась на крови?
Он посмотрел на свои руки — те самые, что ломали, душили, стреляли.