Может, искупление начинается не с покаяния, а с решения не делать хуже?
Не мстить.
Не жечь.
А найти правду — и отдать её миру, даже если она убьёт его.
Это он сделал её такой.
Научил ненавидеть, а не прощать.
Показал, как убивать, но не объяснил, как жить.
Дал власть, но не дал любви.
Он нажал кнопку вызова медсестры.
— Я готов дать показания, — сказал он, когда та заглянула в палату.
Его голос звучал спокойно.
Так, как Агата никогда не слышала.
Потом он закрыл глаза и представил её — не испуганную, не разочарованную, а улыбающуюся. Такой, какой она могла бы быть, если бы он выбрал другой путь раньше.
Но "раньше" не вернуть.
Остаётся только "теперь".
Выйти из тюрьмы другим.
"Я выйду из тюрьмы другим человеком. И начну всё заново. "
Эти слова прозвучали в его голове чётко и ясно, как приговор самому себе.
Возможно, Агата никогда не увидит, каким он станет. Возможно, никто не поверит, что он способен измениться. Но это больше не имело значения.
Глава 27
Наступила осень. Дело закрылось в самом конце лета — будто сама природа поставила точку. Всё встало на свои места. Лиам Брукс признался в преступлении, и на этом история закончилась.
Нора жила своей жизнью. Устроилась в модный журнал, где царил вечный шум светских тусовок и глянцевых обложек. Там же встретила нового парня — приятного, с доброй улыбкой. Они начали общаться, смеяться, строить планы.
А Харви… Харви стал для неё пустым местом. Она вычеркнула его из памяти, будто стёрла карандашный набросок. Больше не хотела его видеть. И Нора поняла: не любит. Уже не любит.
Но по вечерам, когда за окном медленно гасли огни, она садилась у подоконника, обхватывала колени и смотрела в темноту. Вспоминала Эдгара. Того, кто так и не объявился. Того, кто исчез – бесследно, будто его и не было.
Где он сейчас? Что с ним? Жив ли?
Осень шептала ей что-то в ответ, но слова терялись в шорохе опавших листьев.
Холодный ветер рвал с деревьев последние листья, кружил их в воздухе и бросал под ноги. Парк был почти пуст — только Нора и Мона сидели на старой лавочке, кутаясь в шарфы, их голоса терялись в шуме осени. Ветер усилился, завывая между голых ветвей. Они прижались друг к другу плечом, две фигуры в полутьме, а вокруг — только падающие листья и тихий шелест ушедшего лета.
Лёгкий страх сжал сердце, когда Нора увидела чужую машину у дома, когда они подошли. Чёрный седан, незнакомый, с затемнёнными стёклами. Она замерла на мгновение, чувствуя, как холодок пробежал по спине.
— Может, к маме гости? — неуверенно пробормотала Мона, но в её голосе тоже дрожала тревога.
Нора сделала шаг вперёд, потом ещё один. Дверь была приоткрыта — странно, мама всегда запирала её. В прихожей горел свет, и тени колыхались на стенах.
— Мама? — позвала она, и её голос прозвучал чужим, напряжённым.
Из гостиной вышла Роуз. На её лице не было паники, но лёгкая складка между бровей выдавала беспокойство.
Тишина в прихожей стала густой, как мёд. Шапка выскользнула из ослабевших пальцев Норы и бесшумно упала на пол.
Эдгар.
Он стоял посреди гостиной, залитой мягким светом лампы — такой же невозмутимый, такой же недосягаемый. Свитер с высоким воротом обрисовывал его строгие плечи, а очки блестели с чёрными оправами холодноватым отблеском. Она чувствовала его взгляд — тот самый, пронизывающий до мурашек.
— Эдгар... — её голос сорвался на шёпот.
Его голос прозвучал как эхо из забытого сна.
— Здравствуй, Нора…
Улыбка скользнула по её губам — робкая, почти девичья. Шаг. Ещё шаг. Паркет скрипнул под ботинком. Теперь между ними оставалось только дрожащее пространство, наполненное ароматом его одеколона. Они замерли.
Секунда. Две. Ресницы не дрогнули. В его зрачках — серебристая дымка, в её — целая история немых вопросов.
Она вцепилась в него внезапно — пальцы впились в тёмные волосы, сминая аккуратную причёску. Губы нашли его губы с такой яростью, что он отшатнулся.
Два месяца ненависти к самой себе за то, что не может вычеркнуть его.
— Ты… — он попытался оторваться, но она впилась зубами в его нижнюю губу, и он застонал — не от боли, а от узнавания.
Руки скользнули под его пальто, ладони вспомнили рельефы его спины. Он пах ветром, дорогой, чужими городами — и под всем этим всё тем же Эдгаром, её Эдгаром.
Мама тактично хлопнула дверью кухни.
Нора оторвалась только затем, чтобы прошептать со сдавленным смехом:
— Больше не исчезнешь.
И он, задыхаясь, ответил лбом, прижатым к её лбу:
— Нет.
Уголки его губ дрогнули — неуверенно, почти неловко, будто мышцы забыли это движение. Но потом — настоящее, живое, его улыбка. Не та насмешливая полуухмылка, что она помнила, а что-то новое, хрупкое и беззащитное.