— Я же не ошибаюсь, это…— надтреснутым голосом проговорил Даарен.
— Да,— подтвердил шаман.— Это знаки Правителя.
— Это произошло случайно. И он сам потом не мог ничего с ней сделать, только слегка изменить,— поторопилась сказать я.
— Неудивительно,— спокойно заметил Энсаадар, его моя татуировка, казалось, вообще не волновала.— Правитель никогда не проходил обучения на шамана.
Энсаадар отошел от нас, встал в центре зала. Триг сунул мне в зубы деревяшку, замотанную в мягкую тряпку.
— Готова? — шаман внимательно посмотрел на меня.
Я кивнула, крепко сжимая зубами своеобразный кляп. Триг и Даарен отошли к стене, сверля меня напряженными взглядами. Энсаадар опустил руки и запел, воздух в зале загустел, завибрировал. Я по старой памяти понимала, что уже сейчас шаман окутывается тенью, но не видела ее дымки до тех пор, пока она не стала абсолютно черной. Тьма послушным чудовищем клубилась у ног шамана, пока этот черный туман не пополз ко мне. Наклон держателя позволял мне видеть, как дымка преодолела расстояние между нами, замерла у моих босых стоп, коснулась рисунка на правой ноге, отпрянула. Но, по повелению голоса Энсаадара, снова качнулась вперед и вдруг вонзилась в мои ноги. Было ощущение, что меня решили поджарить. До крови сжала зубами деревяшку, забилась в держателе, но крепления не давали мне двигаться хоть как-то ощутимо. Когда тень поднялась выше, я уже не смогла сдерживаться и закричала на одной ноте, выгибаясь. Дыхание перехватывало, в глазах темнело, но сознание не теряла. Боль накрывала с головой, тело билось в агонии, но в голове пульсировала только одна мысль: я выдержу! Все выдержу, лишь бы спасти дочь. Даже если меня снова разберут на атомы и соберут заново! Но боль окутывала страшная, хуже всего была эта жадная темнота, которая заволокла глаза. Она, казалось, пожирала саму мою сущность, стремясь растворить меня в себе. Со временем даже той единственной мысли в голове не осталось, ничего не осталось. Я боролась, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы не потерять себя, но в темноте было пусто. И в сознании сам собой сработал аналитический рефлекс:
— Говори!
Не знаю, закричала ли в действительности, но в этой темноте я вдруг ощутила чье-то присутствие. А потом увидела слабенькую горящую точку. От моего внимания она все увеличивалась, стал очевиден ее оранжевый цвет. И рядом с ней вдруг проявился ещё и синий, менее яркий, но все равно видимый огонек.
— Говорите!
Огни дрогнули, начали разгораться. А я засмеялась, формируя себя заново и защищая сознание памятью, которая подкинула мне картинку недавнего прошлого и моего вторжения на посвящение Маалара. Так вот что он чувствовал. Нет, уверена, что его боль была на порядок сильнее, но мне и этой доли ощущений было достаточно. Я рванула к моим огонькам, которые, может, и не сулили избавление от боли, но спасали от глухой и вязкой темноты. Врываясь в них, поняла, что абстрактная боль, которая ощущалась везде, стала позиционироваться. Сильнее всего болели руки, на креплениях которых повисло беспомощное тело…
— Кровь! Быстрее собирайте ее кровь и делайте привязку!
Это были первые слова, в реальности которых не сомневалась. Затем моего разгоряченного лба коснулась большая холодная ладонь:
— Все получилось, Таши. Спи.
И я провалилась в темноту, но на этот раз она уже не претендовала на мое сознание.
Первой мыслью, которая пришла в мою голову, было: Вот теперь я понимаю, почему демоны отлеживаются после принятия цвета. А вторая уже была о Майе и о том, как все в итоге получилось, успели ли мы… Я попыталась подскочить на кровати, но только со стоном смогла кое-как сесть, судорожно разлепила веки и… выдохнула. Потому что на кресле рядом, свернувшись калачиком, спала дочь, закутанная в плащ с чужого плеча. От моей возни она проснулась, подняла на меня заспанные глаза.
— Мама! — Майя тут же подскочила, чуть не запнувшись за полы плаща. Подлетела ко мне, обняла, запрыгивая с ногами на кровать.
Я сжала дочь, мысленно вознося благодарности всем местным богам, братьям и шаману.
— Как ты себя чувствуешь? — Майя отстранилась, обеспокоенно заглядывая мне в глаза.
— Превосходно,— проговорила, с трудом узнавая в этом низком хрипловатом голосе свой.
Дочь глянула на меня с сомнением, но возражать открыто не стала.
— А ты? — тут же уточнила я.
— Все в порядке. Прости,— прошептала она вдруг.
— За что? — с улыбкой погладила ее по светлой голове.— Все хорошо, тебе не за что извиняться.