Из-за левого плеча веяло холодом и любопытством. Альциона молчала, не то переваривая мое покаяние, не то прикидывая последствия.
Тао вдруг со страшным сипом втянул в себя воздух, приоткрыл глаза, моргнул и строго потребовал совершенно ясным голосом:
— Мисс Блайт, прекратите мне сниться. Вы отвлекаете меня от… — он замолчал, силясь вздохнуть снова, — и зашелся кашлем.
— Это я ему приказала, — жалобно повторила я, чувствуя, как внутри рушится последний барьер.
Глаза Тао закатились, голова беспомощно перекатилась набок, и из уголка рта протянулась маслянисто поблескивающая дорожка.
А я бросила бесполезные примочки и поднялась на ноги.
Альциона предостерегающе свистнула, но я уже метнулась в дом, белкой влетела по лесенке на чердак и принялась суматошно перебирать газетные свертки. Птица досадливо гаркнула на меня и потянула когтями за накидку, разворачивая к нужному месту.
Я благодарно кивнула, тут же растеребив газету. Шерстинки с бока Хима и следы его копыт я израсходовала, вынудив коня забыть об осторожности и победить в скачках, — но у меня все еще оставался белый платок, которым я вытерла чашку мистера Кантуэлла, его волосок и отпечаток ботинка. Этого вполне могло хватить, если бы я успела заручиться согласием Кристиана, — но у меня не было ни времени разыскивать его, ни желания объяснять, что именно я собиралась сделать.
Поэтому я обернулась, окинув альциону оценивающим взглядом, а она тотчас понятливо уселась на старый сундук с ветошью и сложила крылья.
— Явись, обещанная, нерожденная! — произнесла я и, зажмурившись, вытянула левую руку перед альционой. — Явись, кость от моей кости, плоть от моей плоти!
Альциона прицелилась и больно клюнула меня в предплечье. Она делала это отнюдь не впервые, но я все равно вздрогнула, когда клюв рассек кожу и по руке потекла кровь. Птице хватило бы и пары капель, но у нее отчего-то никогда не получалось сделать все аккуратно — и я привычно заляпала пол.
А альциона взмахнула крыльями, на мгновение взмыв в воздух. Что будет дальше, я знала несколько лучше, чем требовалось для сохранения здравого рассудка, и потому быстро зажмурилась и заслонилась руками — но все равно успела увидеть, как во все стороны полетели цветные перья и нежный пух, словно кто-то взорвал изнутри перьевую подушку. Птица заверещала так отчаянно, что у меня зазвенело в голове, — и вдруг смолкла.
Когда я рискнула отнять ладони от лица, настороженная тишиной, вместо альционы на сундуке сидела маленькая девочка — и сегодня я взглянула на нее другими глазами.
Раньше мне всегда казалось, что больше всего она похожа на меня. У нее был мой овал лица, мои пухлые губы и узковатый прямой нос, фамильные кисти рук и сердито нахмуренные брови. Этих черт оказалось вполне достаточно, чтобы мне чудилось, будто я смотрю на свою детскую фотографическую карточку, и на различия я не обращала особого внимания.
Но сегодня они вдруг обрели вес, плоть и кровь.
Густые темные волосы, прямые и жестковатые на вид. Оттенок кожи, близкий к белому, но все же заметно смуглее, нежели обычно бывает у вайтонок. И — вишенкой на торте — тяжелый взгляд беспросветно черных глаз.
Я сглотнула и отступила на шаг.
— Веди, — совершенно не детским голосом приказала девочка, с птичьей грацией соскользнув с сундука. Роскошное черное платье с ярко-голубой отделкой задралось, на мгновение обнажив босые ступни, и даже их форма показалась мне мучительно знакомой.
Но я отодвинула эти мысли на задний план и, развернувшись, направилась обратно на веранду, прижимая к себе газетный сверток. Девочка-фамилиар шла след-в-след за мной, не отставая больше, чем на три шага.
Тао по-прежнему лежал на досках веранды. Окровавленный, избитый, нагой, бессознательный… у меня пересохло во рту. Кажется, этот человек и на собственных похоронах будет выглядеть интересно и угрожающе, как большой хищник, только притворяющийся мертвым, чтобы незадачливая добыча сама подобралась ближе, обманувшись его неподвижностью.
— Его похороны будут довольно скоро, если не поторопишься, — хладнокровно напомнила девочка и протянула руку. — Давай.
Я спохватилась и протянула ей платок. Девочка взяла его и переступила через тело Тао, словно через какой-то неодушевленный предмет, и замерла, выжидательно уставившись на меня.
Волосок Кристиана был всего один, и его пришлось порвать пополам. Я щелкнула зажигалкой, девочка просто резко выдохнула — и в воздухе повис тошнотворный запах паленого.
— От одной матери, от одного отца, — в унисон зашептали мы, поводя руками вдоль бессознательного тела. Волосок давно прогорел, но из наших ладоней все струился и струился темно-серый дым. — Единой волей скованы, единой целью связаны, единой силой напитаны…