— Утешься мыслью, что через шестьдесят шесть лет советская власть отправится вслед за царской, СССР развалится на части и начнет возрождаться Российская империя, — еще раз предсказал я. — Жаль, не доживем!
— Хотелось бы пожить в новой империи! — мечтательно произнес он.
— Уверен, что тебе там не понравится, — сказал я.
— Кто знает! — возразил Андрей Суконкин.
И, действительно, кто⁈
12
Оставив Суконкиных в Кишиневе, я поехал на поезде в Бухарест, столицу Румынии. Был уверен, что без документов не смогу добраться до Швейцарии. Надо будет пересечь Венгрию и Австрию. Если от пограничников первой, как меня заверили, можно запросто откупиться, то со вторыми договориться будет намного труднее, если вообще возможно. Немчура, однако. Не захотел рисковать. Было бы глупо оказаться в тюрьме с той суммой денег, что у меня в чемодане. Как только увидят, сколько там, так сразу появится слишком много желающих забрать все или хотя бы часть. Купил билет в одноместное купе первого класса. Вагон напоминал те, что были в «Восточном экспрессе». Разница только в том, что ехали всего три человека: я и молодая пара в двухместном купе, которые были во второй половине. Парочка походила на молодоженов, поэтому я порадовался, что едут не через переборку со мной. Черноусый пожилой проводник не уступал французским услужливостью. Впрочем, я с ним почти не общался. Отправлялся поезд в двадцать три десять, поэтому я дождался, когда проводник расстелет постель, приказал разбудить меня за полчаса до прибытия и сразу лег спать, запершись. В полдевятого утра дал ему пять леев, и мой багаж — чемодан и баул — были переданы носильщику из рук в руки. Молодожены сами тащили свою поклажу по проходу вагона до платформы, косо поглядывая на меня.
Я думал, извозчик в Будаках, разрисовавший свой экипаж — большой оригинал. В сравнении с бухарестскими коллегами он оказался скромнягой. Везде, где можно было намалевать что-нибудь яркое или прицепить блестящее, они так и сделали. В придачу заплели гривы и даже хвосты. Андрей Антиохин, бывавший в столице по служебным делам, просветил меня, где лучше остановиться — самая шикарная гостиница города «Дворец Атене», где посольство Швейцарии — улица Григоре Александреску и сколько платить извозчикам.
Я выбрал самый скромный экипаж, сел в него, приказав поставить багаж у ног, потому что народ здесь вороватый, расплатился с носильщиком-амбалом, которому грузчиком бы работать, назвал гостиницу тщедушному извозчику, у которого черные усы был шире лица, а может, и плеч, и добавил:
— Два лея.
Свояк говорил, что хватит одного, максимум полутора. За два меня отвезли с ветерком.
Шестиэтажный отель, действительно, был шикарным. На мраморные колонны, позолоту, ковры, ценные породы дерева денег не пожалели. Обслуга была почти вышколенная. Единственный недостаток — все подряд предлагали поменять валюту по более выгодному курсу, чем в банках. Я снял номер с кабинетом за шестнадцать лей в сутки и за дополнительную плату — один лей в сутки — оставил чемодан с деньгами в несгораемом шкафу. Номер на третьем этаже оказался довольно приличным. Все удобства присутствовали. Окна выходили на площадь. Кровать широкая. Краны умывальника и ванной и рукоятка сливного бачка позолоченные. Розовое мыло пахло розами.
Приняв ванну после дороги и надев свежую рубашку и найденный среди вещей, оставленных у Антиохиных, галстук, синий в черную косую полоску, я отправился в посольство. Располагалось оно в небольшом четырехэтажном доме, покрашенном в бледно-зеленый цвет. Над входом, прикрепленный к навесу над крыльцом в одну ступеньку, развевался красный флаг с белым крестом. То ли в роли охранника, то ли мелкого клерка на дежурстве в прихожей сидел молодой человек лет двадцати двух в костюме-тройке, несмотря на то, что температура снаружи была около тридцати градусов выше нуля, а в помещении, как мне показалось, всего на пару меньше.
Он поздоровался и спросил на немецком языке:
— Вы по какому вопросу?
Я ответил на французском:
— Мой аэроплан утонул в море вместе с моим паспортом. Я живу в Женеве, преподаю в университете, — и назвал свое имя.
— Подождите, я доложу о вас, — сказал он и ушел в коридор.
Вернулся через несколько минут и проводил меня в кабинет секретаря Дитриха Швабе — пухленького очкарика с красными, обгоревшими на солнце щеками и облупленным носом. Обгореть в конце лета — это надо быть оригиналом. Впрочем, как я уже понял, в Румынии другие не задерживаются надолго. Он записал данные обо мне и заверил, что вот прямо сейчас свяжется с руководством в Берне, сообщит о моем несчастье, а они — с Женевой, и, как только придет подтверждение, мне тут же выдадут временное удостоверение, которого хватит, чтобы вернуться домой.