— Остальное, сто восемьдесят шесть тысяч, а с бумажной мелочью и монетами даже больше, всё ваше, — объявил я Турку.
— Гиря, или сюдой, — выглянув в коридор, тихо позвал он.
Подельник пришел с двумя холщовыми мешками. Они в четыре руки начали сгребать с полок пачки с купюрами, а потом сверху накидали мешочки с монетами.
— Оставьте им медь, чтобы утром сдачу было чем давать, — иронично произнес я.
— И точно! — согласился Турок. — Зачем нам эта мелочь с такими-то деньжищами⁈
Они отвезли меня к даче «Отрада». По пути Турок закинул, что у него есть на примете еще один несгораемый шкаф.
— Через три-четыре месяца, не раньше, иначе нас быстро вычислят, — сказал я, предполагая, что больше не встречусь с ними, но пока нужны, поэтому пусть дорожат знакомством со мной, помогают. — Этих денег вам должно хватить на такой срок. Как объявлюсь здесь, свяжусь с вами через Моню. Только найдите такой же жирный куш, как этот.
— Подыщем! — радостно пообещал он.
Я прошел мимо домов, в которых спали люди, только в одном окне увидел тусклый свет керосиновой лампы. Спустился по склону к входу в катакомбы. Днем побывал здесь. Всё было, как в мой предыдущий визит, когда скинул «хвост». На входе была оставлена свеча. Сейчас зажег её, прошелся до помещения, в котором раньше оставлял одежду. Под осыпью в углу припрятал чемодан с украденным, взяв с собой только три пачки купюр: одну трехрублевок и две пятерок.
7
Доктор Лобанов был невысок ростом и щупл. На тонком носу очки в темно-коричневой оправе из целлулоида. Аккуратные усы и бородка. Одет чистенько, но скромно, не по зарплате. Из трамвая он вышел за остановку от своего дома, завернул в небольшую пивную с грозным названием «Красный бронепоезд». Я дал доктору минут пять, после чего последовал за ним. Внутри было всего семь столиков без скатертей. Возле каждого четыре некрашеные табуретки. За короткой стойкой с двумя кранами и подносом с чистыми стеклянными бокалами, стоявшими вверх дном, толстоватый мужчина с геройскими усами. Наверное, отрастил их, когда служил в Гражданскую войну на бронепоезде. Официанта я не заметил, поэтому подошел к стойке и заказал бокал пива, который стоил восемь копеек.
Два столика были свободны, но я подошел к тому, за которым доктор Лобанов как раз заканчивал переливать прозрачное содержимое мензурки в свой бокал.
— Не возражаете? — спросил я, ставя бокал на столик.
На меня посмотрели сперва неодобрительно, а потом удивленно, и произнесли:
— Присаживайтесь, профессор.
Я опустился на табуретку и произнес:
— Извините, не помню, где мы встречались.
— Не удивительно: нас на курсе было больше ста человек. Вы преподавали нам органическую химию. На экзамене поставили мне «весьма удовлетворительно», и в итоге я получил диплом первой степени, — сообщил он.
— Значит, не зря прожил жизнь! — шутливо сделал я вывод.
Он улыбнулся, отхлебнул «ёршика» и продолжил:
— Вы были для студентов образцом для подражания, когда ушли добровольцем на войну. Многие последовали вашему примеру, бросив учебу.
— Вы тоже? — поинтересовался я.
— Да, но после окончания университета в шестнадцатом году. Служил в полевом госпитале Седьмой армии, а после революции — у Деникина. Так что теперь я лишенец, как бывший белогвардеец. Единственное место, куда меня взяли на работу с пониженным окладом и без надбавок, стала тюрьма, — печально поведал он.
Лишенцами называли лиц, которым запрещено участвовать в выборах. Им и членам их семей нельзя вступать в колхозы, артели, профсоюзы, получать высшее образование, не назначали пенсию и не выплачивали пособие по безработице, в государственных учреждениях платили самый низкий оклад и удерживали самые высокие налоги и пошлины.
— А вы как поживаете, профессор? — отхлебнув еще, полюбопытствовал он.
— В конце войны мой аэроплан сбили над Болгарией. Сумел сесть, выбраться на территорию Греции. Оттуда переехал во Францию, а когда началась революция, решил, что свободен от присяги, осел в Швейцарии. Преподаю в Женевском университете, — рассказал я.