Слева от капитана возвышался сидящий гаосец, мрачный серокожий гигант с вытянутой, будто от водяного коня, головой. Трехпалые руки, сведенные на уровне груди, шевелились в беззвучном монологе внутренней речи. Гаосец явно волноваля – если, конечно, к ним было применимо человеческое определение «волнения».
Кресло второго пилота было обращено спиной ко входу. Виднелась только кудрявая макушка человеческой головы. Посередине макушки блестел кругляш серебристого имплатнатна.
– Как вы меня вычислили? – Эрта попробовала начать с атаки, и тут же поняла, насколько нелепо человеку тягаться с искином.
– Механик, – конечности гаосца замерли, когда тот перешел на звуковую речь. – Смотри, человек.
Не вставая, гаосец извернулся своим длинным туловищем и рывком руки развернул кресло со вторым пилотом так, что Эрта увидела его лицо.
Перекошенное, с вывалившимся и распухшим языком. Живой глаз заплыл кровью, а протез чуть вывашивался из глазницы гигантской слизистой каплей…
Космическая чума.
На оба внешних перехода почти не затянется, почти не заразная. Но иногда – смертельная.
– Космическая чума, – эхом к мыслям Двуликой откликнулся гаосец. – и мы будем принимать самые решительные меры по борьбе. Вы нам нужны.
– Нужна? – удивилась Эрта.
Из стен раздался голос искина: ровный, безэмоциональный, как пластиковая обшивка:
– Нужны. Нужны второй новый пилот. Вместо того, кто заболел. Такие правила в федерации полетов.
– Правила?
– Камеры наблюдения требуют. Нужен второй пилот. Второй пилот-человек, не глупнец. Тебе не нужно много делать, двуликая. Просто сиди, где пилот. Включай голову, слушай виману, делай команды. Камеры летают, смотрят, передают в содружество. Содружество смотрит, содружество считает, что все в порядке. Престол считает, что все в порядке.
Мы не в карантине. Полет нормальный, товар нормальный, все нормально. Ты прилетишь на Престол, мы дадим тебе баллов на кредитный счетчик. Ради Всемилостивейшего.
– Но как же я… Я ведь не знаю, как!
– Знать не нужно. Нужно быть человеком. Для камер содружества и для Престола все люди – люди. Все одинаковые. Одинаковые перед Всемилостивейшим. Сделай это ради его милости, двуликая…
Когда искины упоминали всемилостивейшего, выбирать обычно не приходилось. Вот и сейчас, не дожидаясь ответа, глупнецы разжали руки. От неожиданности Эрта пошатнулась, едва не потеряв равновесие.
Глупнецы шагнули к пилотскому креслу с мертвецом, подхватили труп, бросили о стену. Тот вошел в фильтр с тихим жужжанием, растворяясь, становясь частью корабля.
«Словно восточники своего мертвяка в соляную топь сбросили», – почему-то подумалось Эрте, когда она, скинув ненавистную личину, уселась в кресло.
Корабль стал её частью. Как будто в глубине мозга вызрела новая, прежде незнакомая мысль: ясная, спокойная, дрожащая. Живая. Эрта стала и кораблем, и глупнецами, и гаосцем, и искином, и даже космическим пространством вокруг корабля.
«Притворный пилот», – подумалось ей своей мыслью, теперь казавшейся маленькой, простенькой на фоне громады пространств и идей, по которым разрослись, разлетелись ее мысли.
Это оказалось ошибкой. На долю секунды мысль Эрты заглушила и расчеты искина, и мерное, ритмичное гудение лоцманских расчетов гаосца.
Корабль сошел с курса и, сойдя с траектории, оказался втянут во внутреннюю орбиту Престола, так и не завершив маневр внутреннего перехода.
Эрта почувствовала, как запаниковали глупнецы. Фоновое присутствие гаосца нарастало. Не злоба, не удивление и не тоска, а некое недоступное человеческому пониманию или выражению чувство.
Затем перед глазами каждого мелькнула чёрно-зелёная старомекканская вязь: искин брал упраление на себя, отключая прочих. Их сознания дробились на единицы, Эрта почувствовала, что у неё снова остаётся только она сама – её мысли, языки, тело. Стены каюты завибрировали, раздалась старомекканская речь: искин произносил «шахаду джиннов».
Последнее, что она почувствовала, было мягкое, ползучее прикосновение кресла. Кресло обволакивало тело, плавно и стремительно превращаясь в десантную капсулу.
Затем капсулу стала заполнять амортизационная взвесь, и на Эрту навалилось мутное забытье.
* * *
Расположение пустошей и пустынь на Престоле было рассчитано так, чтобы капсулы и обломки потерпевших крушение кораблей или сбитых вражеских эскадр (планету развивали еще в те времена, когда у Империи были сильные враги) падали именно туда.