С самого утра повара трудились на кухне, не покладая рук. Вся вилла Неффалима наполнилась разнообразными ароматами, которые приятно щекотали ноздри и заставляли желудок требовательно урчать, напоминая о том, что у его обладателя с самого утра маковой росинки во рту не было.
Цельс прибыл аккурат к обеду, не опоздав ни на минуту, словно долго ждал на своей колеснице где-нибудь в тени маслин неподалеку от виллы Неффалима, дабы затем пригласивший смог бы сложить оду его пунктуальности. По тому, с какой точностью гость прибыл к обеду, становилось ясно, что человек этот ценит время превыше всего. Причем, не только свое, но и окружающих его людей. Словно бы прицениваясь к товару, Цельс, прищурясь, осмотрел хозяина виллы.
- Встречаешь меня сам, словно императорского легата, - усмехнулся гость. - Здравствуй!
- Здравствуй и ты на многие годы, - ответствовал Неффалим и слегка замялся. Природная робость все еще периодически нападала на него, если ему доводилось встречаться с людьми, перед умом которых он преклонялся. Как жаль, что им, скорее всего, не удастся подружиться. Иметь хорошего друга и умного собеседника - о чем еще может мечтать человек, одиночество которого достигло предела, дальше которого лишь пустота?
Неффалим и его гость прошли прямо в триклиний.
- Надеюсь, ты голоден, Цельсус. Мои повара сочтут личным оскорблением, если ты оставишь на тарелке хотя бы каплю их нежнейшего гранатового соуса или маленький кусочек перепелки. Есть придется, пока тебя не вынесут.
Цельс широко заулыбался.
- Аскетизм никогда не был моей добродетелью, - и он выразительно погладил себя по начинающему округляться животу. - Думаю, что к сорока годам стану точной копией моего покойного отца. А тот в старости напоминал бочонок. Он и на смертном одре сокрушался лишь о том, что в царстве мертвых ему вряд ли удастся отведать «того самого овечьего сыра».
Неффалим охотно поддержал разговор в шутливом русле, радуясь в душе оттого, что собеседник его оказался человеком с чувством юмора.
- А что, сыр был какой-то особенный?
- Моя старая няня, рабыня-гречанка, специально откармливала овцу грушами, чтобы молоко было ароматным. Отец очень ценил сыр из этого грушевого молока.
- Действительно, жаль, - Неффалим удобно расположился в ложе, жестом приглашая гостя последовать его примеру. - Надо полагать, батюшка твой скончался раньше гречанки.
- И даже раньше той самой овцы, - притворно вздохнул Цельсий.
Перепела и впрямь оказались выше любых похвал. С тайным удовольствием взирал Неффалим на то, с каким наслаждением его гость обмакивает нежное мясо в кисло-сладкий соус и затем кладет кусок в рот, жмурясь от восторга, как изнеженный на солнышке кот. Что ж, действительно, аскетизм не являлся добродетелью Цельса, но, как и любой язычник, он не считал это пороком. К тому же, что там греха таить, Неффалим, хоть и был христианином, скорее поневоле, чем по собственному желанию, и сам не считал чревоугодие смертным грехом, в отличие от остальных христиан, возводивших аскетизм в ранг какого-то подвига. А иначе как бы они оправдывали собственную бедность?
- Вот скажи мне, - говорил Цельс, слегка заплетающимся от вина языком. - Скажи мне, если уж непременно было нужно, чтобы Дух Божий воплотился в теле человека, так, по крайней мере, для этой цели должна была послужить выдающаяся личность, статный, красивый, сильный человек, обладающий звучным голосом и красноречием. На мой взгляд, совершенно недопустимо, чтобы такой человек, предназначение которого состояло в том, чтобы воплощать божественную добродетель, особенную мудрость, не выделялся из остальной массы людей своими исключительными качествами. А ведь Иисус, между тем, был таким же обыкновенным человеком, как все другие. Если верить рассказам о нем, дошедшим до нас (а я им верю), Иисус был мал ростом и некрасив. В его наружности не было ни тени намека на благородство!