Неффалим заметил, что мужчин почти не было в деревне, если так можно было назвать деревней скопище домов-шатров, сделанных преимущественно из овечьих шкур, и установленных прямо на повозках, видимо, для удобства передвижения. Он подумал, что, скорее всего, мужчины ушли пасти стада овец, которые он видел. Ему попадались лишь старики, греющие свои старые кости на солнце, неподвижные, как бронзовые статуи. Они отдыхали от жизни, сидя на циновках близ своих домов на колесах и пристально наблюдали за женщинами и детьми. Они ничем не отличались от тех стариков, что он видел в Назарете и Иерусалиме, которые также с наступлением солнечных дней выходили на улицы, чтобы погреться после недолгой, но все же ощутимо холодной зимы. Дети тоже казались самыми обычными детьми, которые с шумом и гамом бегали по степи, снуя между повозками-шатрами, играя в какую-то веселую игру. Женщины стирали в больших медных чанах, толкли что-то в ступах, пекли хлеб, взбивали масло, то есть занимались самой обычной женской работой.
Великанша все шла и шла. Так получилось, что под ее монотонную поступь Неффалим задремал. А может, его убаюкал голос ветра, который легонько шумел в степи, принося с собой запах травы и почему-то моря. Такой соленый, такой свежий - он опьянял. Впервые после смерти Неффалим спал, как ребенок, крепко и без сновидений. На его губах танцевала легкая улыбка. Все хорошо. Он спал, но даже во сне понимал это.
Шло время.
Прошел месяц ийар, за ним сиван, потом таммуз и аб, прошли этул, тишри и мархешван, прошел и кислев. Наступил тебет, а за ним, наконец, вновь пришел шабат, месяц, когда он умер и оказался в мире великанов. За этот год с Неффалимом произошли значительные изменения. Он чувствовал, что его ноги окрепли, и он может, наконец, стоять на них и даже делать самостоятельные шаги. Пока еще короткие и слишком нетвердые, но все же шаги. Настоящие, как раньше, когда он был еще жив и его звали Неффалимом, а не Мадием. Удивительно, но Неффалим стал, действительно, привыкать к имени Мадий, которым сколоты (так сами себя называли великаны) нарекли его. Он уже в совершенстве овладел их странным говором, так что иногда ему начинало казаться, что эта речь потихоньку вытесняет из его сознания родной язык. Поэтому, чтобы не забыть язык, он усиленно читал молитвы, уповая на Божью милость к нему. Сколоты, по его мнению, были безбожниками, так как он никогда не видел, чтобы они читали молитвы. Они и храмов-то не возводили, находясь в постоянном пути куда-то. Сколоты кочевали в своих домах на колесах в поисках лучших пастбищ, где гуляли их бесчисленные стада. Женщины и старики никогда не покидали шатра во время передвижения, а мужчины, наоборот, почти не спешивались на землю, предпочитая даже пищу принимать, сидя верхом на своих лошадях.
Монотонная однообразная жизнь в шатре действовала на нервы. Неффалим стремился к познанию, а стены, пусть даже и такие ненадежные, как овечьи шкуры, ограничивали его мир, не давая возможности получить ответы на свои многочисленные вопросы. Он по-прежнему не знал, что это за великаны, которые заботятся о нем, что это за мир, в котором нет городов и деревень, а есть лишь бесконечная степь. Он не знал, почему после смерти так и не встретился с Богом, не увидел свою любимую жену Сарру. И что за чудовищная участь ждет его здесь? Что за удел приготовил для него Господь, лишив своего покровительства? Очевидно, что на все эти вопросы Неффалим не мог самостоятельно найти ответов, находясь в этом зловонном шатре. Он не мог задать эти вопросы и великанше, потому что та реагировала на него адекватно лишь в том случае, если он вел себя глупо и примитивно. Неффалим еще не забыл тот ужас, который пережил от встречи со стариком, которого великаны привели в шатер, стоило ему задать им вопрос на иудейском. Конечно, сейчас он вполне сносно мог изъясняться и на их родном наречии, но все же не спешил делать этого, ограничиваясь вопросами о пище, которая, наконец, стала для него более приемлемой. Великанша уже не кормила его своим молоком, а давала есть тщательно измельченное мясо, по вкусу напоминающем баранину, а еще он теперь пил обычное коровье молоко. Иногда, правда, приходилось ограничиваться только водой. Вода уступала по вкусовым качествам той, к которой он привык в Назарете, но все же это была настоящая вода. Она прилично утоляла жажду. И это было главным, так как в этом месте жара стояла почти пять месяцев. Все остальное время было холодно. Гораздо холоднее, чем в Назарете, так что наличие шкур в одежде было вполне оправданным. Сколоты шили из них довольно приличные плащи и жилеты, кроме того, из кожи они также изготавливали удобные колчаны для стрел, которые всегда носили с собой, как и луки. Эта постоянная готовность к бою была еще одной причиной, заставляющей Неффалима держать свой язык за зубами, и не задавать прямо интересующих его вопросов. Не то, чтобы он боялся, что его могут убить или сделать больно. Нет. Он боялся, что отправится в новый мир, не получив ответов на свои вопросы, а это естественным образом может перенести на неопределенное будущее его встречу с Саррой. Увидеть ее - было самым сокровенным желанием Неффалима. Иногда он так отчаянно нуждался в ней, что першило в горле и сердце сдавливало в грудине сильно-сильно, до слез почти, но Неффалим находил в себе мужество гнать эти слезы, отодвигать в сторону свою боль. От этого она не исчезала, нет. Просто притворялась, что ее не существует, набиралась терпения вместе со своим хозяином, училась, как и сам Неффалим, просто ждать.