- Может, убил хозяина? А? Как ты, Фома, считаешь?
Фома никак не считал. Он поспешил распрощаться с греком, в который раз поблагодарив Бога за то, что он не сделал его язычником, и пошел домой.
В очередной раз, когда мальчик Неффалим пришел в себя, он задал Фоме один вопрос, который озадачил его.
- Почему ты не женился?
Фома смутился, но во взгляде Неффалима светилась такая требовательность, что он не мог не ответить.
- После смерти отца мне пришлось заниматься делом, но я так и не смог стать таким же хорошим гончаром, как отец. Я потерял многих клиентов как торговец, так что дела мои шли не очень хорошо.
- Я помогу тебе, - ответил мальчик. - Увидишь.
Чем мог помочь в гончарном и торговом деле маленький Неффалим, Фома не знал, но с этого дня его незваный гость пошел на поправку. Когда мальчик набрался достаточно сил для того, чтобы встать на ноги, то немедленно попросил у Фомы глины и сел за гончарный круг. Фома не верил своим глазам. У него было такое чувство, словно за гончарным кругом сидел не чужой мальчик Неффалим, а его родной отец. Его руки словно жили своей собственной жизнью, они летали, придавая податливому материалу причудливые формы. Это было похоже на песню.
- Кто ты? - наконец, обретя дар речи, спросил Фома. - Откуда ты пришел?
Неффалим ответил не задумываясь. Он успел поразмыслить над очевидным вопросом и сочинить правдоподобный ответ за то время, пока Фома был уверен в том, что его странный гость спал.
- Я знаю одного торговца в Дамаске. Его зовут Давид. Ты не знаешь его, но он хорошо знал твоих родителей, - соврал Неффалим, зная, что его ложь никогда не будет обнаружена.
- Он знал моих родителей? - переспросил Фома, испытывая понятное волнение. - Откуда?
- Они встречались с твоим отцом на предпасхальных базарах в Иерусалиме. Он много слышал от него про Сарру, про вас всех. Про тебя тоже.
- Отец рассказывал Давиду обо мне? - от волнения у Фомы пересохло во рту. - Что он говорил?
Неффалим взглянул на своего сына с такой нежностью, будто он снова стал маленьким. Так хотелось взять его на руки, обнять, сказать о том, как сильно он любит его, но перед ним сидел взрослый могучий мужчина, а сам Неффалим был ребенком в его глазах.
- Он немного говорил, - осторожно начал Неффалим. - Многого мне Давид не рассказывал, но я знаю одно. Давид и твой отец очень дружили. У Давида нет и никогда не было семьи, поэтому он попросил меня разыскать Неффалима и Сарру.
- Ты поверенный в его делах? - осторожно поинтересовался Фома.
- Да.
- Но ты....
- Ты хочешь сказать, что двенадцатилетнему мальчику нельзя доверять?
- Нет, я хотел сказать, что... То есть... Как он не побоялся отпускать тебя одного?
Неффалим вздохнул.
- Я вырос гораздо северней Галилеи. Там живут другие люди, по совершенно другим законам. Поверь, для тех мест я достаточно взрослый. Давид очень помог мне однажды, и теперь я готов исполнить любую его просьбу. Долг платежом красен.
- О чем он попросил тебя?
Неффалим отвел глаза в сторону.
- Я думаю, - ему было трудно говорить. - Я думаю, что он хотел бы навестить твоих родителей, чтобы отдать им последние дары, и я...
Внезапно Неффалим встал и почти бегом выбежал из дому на улицу. Фома не стал его останавливать, хоть так до конца и не понял, отчего мальчик растрогался до слез, ведь речь шла о людях, которых он лично не знал.
Неффалим слишком хорошо помнил дорогу к месту, где была похоронена Сарра. Как же иначе? Ведь он сам отнес туда ее тело. Он не мог забыть. Ибо сам хоронил любимую женщину. Он помнил каждый шаг, сколько их было. Он помнил, сколько вдохов и выдохов сделал, пока нес ее бездыханное тело к месту ее последнего пристанища. Он помнил запах смирны и алоэ, которыми щедро пропитались погребальные пелены Сарры. Он помнил каждую из семи остановок, которые делала погребальная процессия по пути к кладбищу и которые совершались для того, чтобы евреи помнили о семи видах сует, перечисленных в книге Экклезиаста. Он помнил, как раввин читал панегирик, как праведные люди, хевра кадиш, пришедшие из храма, пели псалмы и читали Кадиш.
«Да будет возвеличена слава Господа, да будет прославлено великое имя Его во всем мире, который Он сотворил. Пусть длится Его царствие в наш день, в нашей жизни, в жизни Израиля. Да скажем мы: Аминь... Пусть источник мира пошлет мир всем скорбящим и успокоит тех, кто понес утрату. Аминь».
Он помнил то, что почему-то злился на людей из храма, которые оплакивали Сарру, хотя и понимал, что для них это была настоящая мицва, добровольное проявление любви к умершей. И все же он злился на них, на их скорбь, так как его собственная скорбь была несоизмеримо больше, глубже.