- Допустим, ты можешь утонуть?
- Конечно. Или, например, меня могут зарезать лихие люди или задрать дикие звери. Меня могут повесить. Да что угодно! Мое тело уязвимо, но если ничего подобного не произойдет, я проживу очень долго, и умру лишь тогда, когда решу, что хватит с меня, и перестану принимать состав.
- А что ты делаешь здесь, в Междумирье? Что сейчас происходит с твоим телом?
- О, видишь ли, я очень люблю уединение, потому часто прихожу сюда, чтобы подумать. Я научился открывать проход между мирами и частично отделять свой дух от физического тела.
- Как? - выдохнул Неффалим. - Как ты этому научился?
- В Индии. Я много путешествую, так как это единственная возможность познать мир. А в Индии, кстати, очень многие люди умеют вводить свое тело в состояние самадхи. Так это называется. Мое тело сейчас охраняет Дамис, мой ученик и друг. И, кстати, индусы, подобно твоим друидам, также верят в переселение душ. У них это называется реинкарнация.
- Дамис охраняет твое тело от змей или других опасностей?
Аполлоний усмехнулся.
- В первую очередь, он охраняет его от людей, которые могут принять меня за мертвеца и просто похоронить. Глупо было бы вернуться из Междумирья на землю и понять, что у твоей души больше не существует дома.
- А если это все же произойдет? - Неффалим не на шутку испугался такой перспективы. - Тебе, что, потом вечно придется торчать на этой границе между земным и потусторонним миром?
- В том-то и вопрос. Самадхи - это просто бегство от сущности всех страданий. А страдание и боль - они цикличны. Это называется сансара. И чтобы осознать эту цикличность, нужно постоянно пребывать в сансаре, иначе я не смогу в должной степени очистить свою душу для нирваны, или Бога, если тебе так будет понятней. Для меня самадхи это что-то вроде отпуска от сансары. Я немного отдохну, а затем вновь вернусь в свой цикл, который сам же добровольно расширил.
- Расскажи мне, - взмолился Неффалим, глядя на Аполлония, как на некое божество. - Расскажи мне все, с самого начала. Расскажи, если тебе не жаль своих знаний!
- Пожадничать талантом или знаниями может лишь очень ограниченный и скудоумный человек. Когда глупцу приходит в голову ясная мысль, он будет рьяно охранять ее, ревновать к тем людям, которые могут этой мыслью воспользоваться. Это почти, как в школе. Знаешь, бывают такие ученики, которые весь преподаваемый материал знают просто отлично, но это дается им с огромным трудом. Они корпят над книгами, заучивают материал наизусть, не привнося в него ничего нового, потому что не способны на это. Они пользуются чужими мыслями, а когда запомнят эти мысли слово в слово, то успокаиваются, становятся надменными и жадными до похвал учителя. Но есть и другие ученики, которые блистательны в одной науке, но совершенно равнодушны ко всем другим. Они - гении. И в той области, которая им интересна - они безгранично талантливы, и им не жаль умных мыслей, не жаль, если кто-то воспользуется их знанием, потому что на смену использованной мысли обязательно придет новая. А с отличниками обучения так не бывает. Они никогда не подскажут, никогда не поделятся своими знаниями, потому что по сути своей они люди крайне ограниченные. И такие отличники учебы никогда не станут великими в какой-нибудь одной области.
Эта длинная тирада была произнесена Аполлонием на одном дыхании, словно Неффалим обидел его своим предположением о том, что он, Аполлоний, будет утаивать какие-то знания. Однако, несмотря на оскорбленный тон Аполлония, Неффалим почувствовал себя так, словно он был человеком особенным. Ведь особенные знания не породят в человеке обычном ничего, кроме раздражения оттого, что эти знания непонятны, что они недоступны для постижения его разуму. С тех пор, как Неффалим умер и возродился, он руководил своей жизнью сам, никто из людей не мог учить его, потому что самое главное знание, знание жизни и смерти, было недоступно людям. А Аполлоний с легкостью рассуждал и о жизни, и о смерти, и, самое главное - о бессмертии. И с кем он сейчас говорил об этом? С Неффалимом, тем самым признавая его особенность, его отличие от остальной массы людей.
Аполлоний начал говорить.
- Родился я, как уже и сказал, во втором году первого века новой эры. Моя семья была довольно зажиточной, поэтому мой отец мог позволить себе дать мне прекрасное образование, за что, конечно же, я ему безгранично благодарен. Я изучал риторику и грамматику в городе Тарсусе, медицину - в храме Эскулапа в Эгее и философию - в школе Пифагора. Я в шестнадцать лет постиг предмет, который изучал в пифагорейской школе, и стал следовать аскетическому образу жизни, что поначалу носило несколько показной характер, который привлек ко мне внимание совершенно ненужных людей. Я отрастил себе волосы, не брился, полностью отказался от брачных уз, я носил только льняную одежду, спал на земле, не ел мясо животных и не пил вина. Словом, подобный образ жизни, так отличающийся от представлений о норме, прославил меня. Но не аскетизмом своим я старался привлечь к своей персоне внимание, к этому многие относились, как к какому-то чудачеству, даже мои родители и старший брат не были исключением. Я уважал, как и твои друиды, любые формы жизни, поэтому выступал с жестокой критикой языческих обрядов принесения в жертву животных. Это, на мой взгляд, было гораздо важней любого аскетизма. Немногие слушавшие мои речи, соглашались с тем, что жертвоприношение есть жестокое действие, не соглашались видеть в этих ритуалах обыкновенное убийство, но постепенно я обрел среди массы равнодушных зевак и немногих сторонников. Я проповедовал им свое учение, путешествовал из города в город. Слава моя ширилась, но внезапное известие о смерти отца вынудило меня вернуться в Тиану. Я отказался от своей доли наследства в пользу старшего брата, так как деньги и все, что связано с ними было мне ненавистно.