Сейчас же у него не было ни малейшей надежды на то, что все наладится. Он обречен быть призраком в Междумирье, в этом совершенно чуждом любому человеческому существу состоянии. А что, если Аполлоний так и не узнает, как с этим можно бороться? Что, если Неффалим обречен находиться в этой бестелесной тюрьме оставшуюся вечность? Да и сколько нужно времени, чтобы что-то узнать об этом? Самому Неффалиму пришлось много путешествовать и буквально по крупицам собирать по всему миру знания о проклятии бессмертием. Сколько ему пришлось приложить для этого усилий - уму непостижимо! Казалось, что он сделал что-то невероятное, что вообще было сделать не под силу никому из живущих на этой земле!
И, оглядываясь на свои длительные поиски, была ли у Неффалима хоть капля надежды на то, что Аполлоний справится с поиском быстрее? Ведь сейчас ему предстоит найти сведения о призраках. А как это сделать? Призраки не оставляют письменных доказательств своего существования, они не сочиняют об этом мемуаров. Так что для Неффалима оставалось загадкой, каким именно образом ему собирается помочь Аполлоний. И оттого, что он об этом ничего не знал, в глубине его призрачной сущности родилось что-то напоминающее подозрительность. А если на самом деле Аполлоний ему солгал и вовсе не собирается ему помогать? Что, если философ просто нашел благовидный предлог для того, чтобы уйти из Междумирья, оставив Неффалима одного на веки вечные?
Сколько времени минуло, Неффалим не знал. Но оно тянулось бесконечно медленно. Неффалим не ел, не спал, не дышал. Никаким своим действием он не мог разбавить ту тоску и скуку и хоть как-то отвлечься от страхов и подозрений, терзающих его душу. И именно тогда, когда Неффалим совсем уж отчаялся ждать, в Междумирье произошло нечто, что еще больше испугало его.
Он внезапно услышал чей-то голос. Голос был едва слышен, однако Неффалим безошибочно определил, что он принадлежит женщине. Женщина монотонно произносила одну и ту же фразу, смысл которой Неффалим, вслушиваясь изо всех сил, пытался разобрать. Голос женщины постепенно становился все громче и громче, заполняя своим громоподобным естеством весь промежуточный мир. Женщина говорила на греческом:
- Дух, приди! Дух, приди! Дух, приди!
Неффалим почувствовал что-то невообразимое. С одной стороны, этот, взявшийся ниоткуда голос, его неимоверно пугал. С другой - он был не в силах противостоять этому призыву. Этот голос, словно полностью подчинил себе его волю. Противиться приказу, звучавшему, как абсурд, он не мог. Вся воля, которая оставалась у Неффалима, сжалась в комочек и тихо попискивала где-то на задворках его души. Все остальное пространство заполнял собой голос, который твердил, словно безумный:
- Дух, приди! Дух, приди! Дух, приди!
Неффалим почувствовал, что, действительно, идет куда-то в черно-синем сумраке Междумирья. Вокруг него пылали алыми ореолами живые сущности травы, деревьев, солнца, ручья, облаков. А сам Неффалим, как зомби, двигался в тоскливом одиночестве на этот пугающий зов. Он не знал, кому принадлежит этот призыв, однако, вопреки своему страху перед неизвестностью, шел куда-то, куда именно - и сам не знал. Но в нем жила уверенность в том, что он об этом наверняка узнает, как только придет.
- ДУХ, ПРИДИ!
Где-то совсем рядом. Где-то здесь. Но не конкретно здесь - везде. Словно этот женский голос - все, что было во вселенной. Он заполнял собой каждую частичку мира, становился огромным и вездесущим, как Бог. Или не как Бог? Может, совсем, совсем наоборот. Как же было страшно! По натуре, будучи очень свободолюбивым человеком, Неффалиму всегда с трудом давалось смирение. Он едва ли мог смириться с той участью, к которой приговорил его Господь. И тем более он страдал оттого, что не в силах противостоять чьей-то другой воле, которая подавляла его самость своим приказом:
- Дух, приди! Дух, приди! Дух, приди!
Приказ исходил от кого-то более сильного, чем Неффалим, потому он шел, превозмогая свое страдание. Так хотелось крикнуть: «Оставь меня в покое!», но его немое воззвание никто не мог услышать. Его воля ничего не могла изменить. Как мотылек, который ничего не может изменить в своей судьбе, когда летит на пламя. Как кролик, который сам ползет в пасть удава, жалобно пища от страха. Но все равно ползет, не в силах противиться гипнотической воле огромной змеи. Так и Неффалим шел в сумеречном мире своей призрачной души, откликаясь на зов. Он искал путь.