- Долго ли еще будет продолжаться этот фарс? - внезапно недовольно воскликнул Симон.
Им, зрителям, было невдомек, что же сейчас на самом деле происходило в комнате. Они утомились от ожиданий.
- Минуту терпения, Симон, - проговорил Аполлоний. - Всего лишь минуту терпения!
- Мы ждем уже достаточно долго, - возразил Симон, решив, видимо, говорить от имени и своего брата, и сестры. - Было безумием уже отправиться сюда!
- Не таким уж это было безумием, - прервала тираду Симона гречанка и обвела комнату закатившимися глазами.
Дрожь пробежала по телам тех, кто присутствовал в комнате. Мария схватилась рукой за сердце и покачнулась. Ей сделалось дурно. Симон так и застыл с полуоткрытым ртом. Слова, что хотели сорваться у него с языка, застряли на полпути. Побледневший Фома еле слышно сказал:
- Отец?
На секунду в комнате воцарилась тишина. Неффалим почувствовал, что готов просто взорваться от слез, что поднялись теплой покалывающей волной откуда-то из глубин его души. Он был в тот момент абсолютно счастлив. Слезы хлынули, покатившись по щекам медиума.
- Да, - прошептал Неффалим. - Да.
В то же мгновение разом заговорили все, кто находился в комнате. Мария просила воды. Симон кричал, что все обман. Фома, которому, возможно, больше других хотелось верить, старался переубедить остальных. Аполлоний и Неффалим молча наблюдали. Наконец, Неффалим не выдержал.
- Вы хотите доказательств? - воскликнул он. - Да какие вам еще нужны доказательства! Я здесь! Я говорю с вами!
- Это колдовство! - вскричал Симон. - Это чары, напущенные на нас. Кто бы ни говорил сейчас с нами - это дух зла!
- Но он говорит голосом нашего отца! - возразил Фома не менее запальчиво.
- Это морок, напущенный на нас! Разве не должно умершим уходить в загробный мир навсегда! Только сильное колдовство могло воскресить и вернуть дух в мир живых! Кто бы ни был этот дух - это не наш отец!
- Ты не говорил с тем Неффалимом, что пришел в наш отчий дом в поисках Сарры! Ты не видел, как тот мальчик смотрел на меня! Как он говорил! Он сидел за гончарным кругом, как наш отец! Я еще тогда почувствовал! - Фоме казалось, что более убедительных доводов и не требуется. Он поверил Аполлонию сразу же и безоговорочно. И теперь целиком и полностью был на его стороне и на стороне своего отца. Ему так хотелось, чтобы все это оказалось правдой! И хотя она была немыслимой, невообразимой, Фома верил во всемогущество Бога и верил в чудеса, которые Он мог совершить. Также он верил и в Его гнев, и в проклятия.
- Чушь! - Симон начинал закипать. - Неффалим был воспитанником друга нашего отца Давида! Ничего удивительного в том нет, что он был прекрасно осведомлен о делах нашей семьи! Давид ему много рассказывал о нас, вот тебе и почудилось. Но, так или иначе, а Неффалим умер. Не его ли пепел развеялся на погребальном костре здесь, во дворе этого дома?
- Но его имя! Мальчика звали так же, как и нашего отца!
- Давид назвал своего воспитанника в честь своего лучшего друга!
- Да я был едва знаком с Давидом! - в отчаянии воскликнул Неффалим. - Давид мне помог покинуть Ольвию, он помог мне в поисках моей семьи - вас всех! Не моя вина, что он привязался ко мне так, как взрослый может привязаться к ребенку! Я обманул его, а затем обманул и вас, так как ложь казалась мне в тот момент единственно верным решением!
Симон злорадно фыркнул.
- Чушь, - он сплюнул на пол, выражая этим свое презрение, однако в голосе его не чувствовалось прежней уверенности.
Аполлоний поднял руку вверх, призывая всех к тишине. Мария, которой так и не принесли воды, внезапно разразилась слезами. У нее началась настоящая истерика, она была перепугана до смерти. Сердце Неффалима разрывалось на куски. Так хотелось обнять ее, успокоить. Он видел в этой старой некрасивой женщине лишь маленькую девочку, которую нянчил когда-то на руках. Он видел в ней ту девочку, которая любила грызть деревянную погремушку, когда у нее начали резаться зубки. Он видел в ней нескладного, некрасивого подростка. Он видел в ней похорошевшую девушку, прекрасную невесту, жену, мать. Это был его ребенок, который сейчас глотал слезы от страха, испугавшись собственного отца. Внезапно даже для самого себя, Неффалим запел, прерывающимся от волнения голосом: