- Моя деточка, усни...
Ветер пусть успокоит тебя.
Травы пусть споют тебе песню.
Песню о том, где живет счастье.
Счастье плещется в глазках твоих,
Оно - как живой родничок.
Загляни в мои глаза,
И ты увидишь в них свое отражение.
Там ты и найдешь счастье...
Неффалим пел эту старую колыбельную, под которую засыпали когда-то все его дети, дрожащим срывающимся голосом. В ту минуту, что он пел в гробовой тишине, воцарившейся в комнате, он меньше всего думал о том, чтобы доказать своим детям, что он жив. Он пел, потому что это была его потребность. Инстинктивная потребность отца защитить и успокоить своего ребенка. Неффалим не закончил песни, он замолчал, тяжело дыша.
- Знаешь, - сказал он Аполлонию. - Нам не стоило их беспокоить. Я их отец, и люблю их всем своим сердцем. Лучше бы они любили меня умершего, чем боялись воскресшего. Я допустил ошибку, послушавшись тебя, философ. Симон, ты прости меня за то, что мы с Саррой были настроены против твоего брака. Ты поступил правильно, что настоял на своем. Ты прожил свою жизнь счастливо. Мария, девочка моя, я очень тебя люблю. Не плачь, моя хорошая, не плачь... Все будет хорошо... Все будет...
- Отец, - взволнованный Фома сорвался со своего места и кинулся в ноги женщине-медиуму, которая четко повторяла за Неффалимом все сказанное. - Отец!
Фома обнимал ноги гречанки, которая в этот момент была никем иным, как его родным отцом. Он плакал от счастья. В тот момент все остальное казалось Фоме ненужным, пустым, словно весь мир исчез. И никакие логические доводы, никакие слова - ничто не могло убедить его в том, что его отец мертв. Фома верил в чудо вечной жизни, верил, как никогда прежде не верил даже в Бога.
- Не надо, сынок, - гречанка положила обе руки на седую голову Фомы. - Все хорошо.
Плечи Фомы сотрясали рыдания. Он поднял абсолютно счастливое лицо на гречанку, затем торжествующе посмотрел на Симона.
Старик Симон едва мог дышать от волнения.
- Это что, правда? - растерянно спросил он у Аполлония.
- Маловерный! - вскричал Фома. - Ты все еще сомневаешься?
Аполлоний спокойно ответил, не повышая голоса:
- Ты сам во всем убедился, Симон. История, которую рассказал вам я о вашем отце - правда, от первого слова до последнего, ибо я слышал ее от него самого.
- Но как же? - пробормотал старик. - Как же такое возможно?
Чтобы развеять последние сомнения, Неффалим взглянул на Симона и вкрадчиво произнес:
- Перед тем, как уехать в Дамаск, я в Назарете оставил Фоме пергамент. Второй я забрал с собой. Никто, кроме вас, наших с Саррой детей, не должен был знать о его существовании. Там было написано тайное слово, по которому вы должны были встречать и признавать своим хозяином любого предъявителя. Я знал, что буду умирать и менять тела. Этот пергамент был моей единственной возможностью остаться в семье. С вами, вашими детьми, внуками - со всеми моими потомками...
- Ты написал там слово «семья»! - начиная понимать, воскликнул Фома.
- Потому что это единственное, что по-настоящему важно, - закончил Неффалим.
- И где сейчас этот пергамент? - все еще колеблясь, спросил Симон.
- Здесь, в этом доме, - ответил Неффалим. - В моей спальне. Возле ложа с правой стороны одна из досок пола на самом деле не прибита, а лежит просто так. Под ней я и спрятал пергамент.
Фома тут же бросился наверх, в спальню Неффалима, чтобы принести пергамент. Он нисколечко не сомневался в правдивости слов Неффалима, однако понимал, что Симон все еще сомневается. Когда Фома покидал комнату, он услышал, как Симон что-то бормочет себе под нос о том, что, мол, для духов нет ничего невозможного, что они способны и не на такие трюки. Старый скептик!
Когда Фома вернулся через несколько минут, сжимая в руках пергамент, в комнате не осталось ни одного сомневающегося. Даже Симон, покачивая седой головой, спросил, обращаясь одновременно ко всем:
- И что же теперь делать?
Ответ на этот вопрос был готов у Аполлония. В дом была приведена нищенка, находившаяся на девятом месяце беременности. Ей хорошо заплатили за будущего ребенка. Дескать, богатая, но бездетная семья желает иметь сына, но боги за что-то прогневались на немолодых супругов. По легенде, муж и жена, владельцы этой роскошной виллы, отправились в далекое путешествие. Они вернутся как раз к тому времени, когда на свет появится младенец. Это не вызовет у соседей никаких вопросов. Хозяев не было больше года. Уезжали бездетными - вернулись с ребенком. Всякое на свете случается!
Нищенку полностью устраивало такое объяснение. Она все равно желала после родов продать ребенка в рабство, а тут появилась такая возможность! Да благословят боги эту бездетную чету, что так милостиво решила избавить ее будущего ребенка от мук! Женщина радовалась, что остаток времени до родов она проведет в сытости и тепле. Радовалась, что ей не придется рожать на улице, а это произойдет на самой настоящей кровати, с помощью опытной повитухи. Радовалась, что ей заплатят неплохие деньги, на которые она сможет прикупить себе небольшой клочок земли где-нибудь подальше от дорогого Рима. Радовалась тому, что ее будущий ребенок ни в чем не будет нуждаться. Все складывалось просто прекрасно!