- Кто еще посмеет бросить камень, или землю, или любой другой предмет, будет убит на месте! - крикнул Кривой Квинт. - Мне некогда будет разбираться, с какими намерениями вы это сделали.
Грозный вид центуриона, восседавшего на коне, и мрачная решимость, что блестела в его глубоко посаженных глазах, не оставляли сомнений в том, что он выполнит эту свою угрозу, не колеблясь ни секунды. В толпе иудеев произошло волнение. Люди, раззадоренные кровавым зрелищем на судилище Гаввафа, недовольно роптали. Их мучила неутолимая жажда видеть крови еще. Еще и еще. Им было мало. Они напоминали голодных псов, которым дали понюхать кусок свежего мяса, а затем убрали его. От этого люди-псы рассвирепели и рвались со своих поводков. Солдаты, создававшие собой некое подобие живого щита, с трудом сдерживали людей. Квинт Альбин понимал, что если сейчас он не достаточно напугал толпу своими угрозами, произойдет самое страшное. Толпа просто накинется на него и солдат, растерзает и порвет в клочья. Было непонятно сейчас, кого иудеи ненавидят больше: преступников или римлян. Для них это было одно и то же. Римляне и преступники в их глазах - это единый организм, единый источник ненависти и раздражения.
К счастью для центуриона, его угроза возымела действие. Толпа слегка отступила назад, давая солдатам возможность более-менее спокойно конвоировать заключенных дальше. Вот о ком, действительно, стоит побеспокоиться. В такую немыслимую жару заключенные, и так измученные болью, еле плелись под тяжестью своих крестов. Больше всех, конечно же, страдал лекарь, по поводу которого Пилат отдал некие распоряжения лично центуриону. Он физически был намного слабее двух других преступников, к тому же был избит так, что на нем не оставалось живого места. Начинающие было подсыхать раны вновь сильно закровоточили, раздражаясь от соприкосновения с деревянным крестом, который он нес на спине. Осужденный Иисус из города Назарета падал чаще двух других преступников. Он падал, а затем какое-то время лежал на земле, не в силах подняться. Всякий раз казалось, что на этом, наверное, и оборвется его жизнь, но нет. Человек - удивительно живучее существо. Об этом центурион Квинт Альбин знал не понаслышке. Сколько раз ему приходилось видеть на войне, как человек, подобно фениксу, возрождался из собственных кусков мяса разорванного в битвах тела. Нет, час этого лекаря еще не пришел. Солдаты лениво подходили к осужденному и начинали бить его. Они били его до тех пор, пока он вновь не поднимался на ноги. Центуриону не очень нравилось то, что делали его подчиненные, но он прекрасно знал, что никаким иным способом поднять заключенного на ноги они не смогут. Поэтому он отводил глаза и думал лишь о том, чтобы этот ужасный день закончился поскорее. Но, когда осужденный в очередной раз споткнулся и упал, придавленный тяжестью деревянного креста, уже ничто не могло заставить его вновь подняться на ноги.
- Поднимайся, тварь, - сплюнув на землю, один из пехотинцев подошел к осужденному и замахнулся на него хлыстом. Со свистом рассекая воздух, плеть врезалась в окровавленную плоть Иисуса, но тот даже не поднял головы.
- Сдох, что ли? - спросил у товарища второй солдат, подходя ближе.
- Да, нет, вроде дышит, - не совсем уверенно ответил ему хозяин плетки.
- Слышь, ты, поднимайся! - второй солдат со всей силы пнул осужденного в покалеченный бок с вырванным куском живой плоти ногой, обутой в армейский зашнурованный сапог.
Заключенный, как и после удара хлыстом, остался лежать без движения. Наверное, Бог явил ему свое милосердие, и он потерял сознание от боли. Солдаты, поняв, что преступник все еще жив, принялись, что есть силы бить его, стараясь таким способом привести в чувство.
Центурион, успевший отъехать от заключенных на некоторое расстояние, вынужден был повернуть коня. Он недовольно смотрел на солдат, раздосадованный этим промедлением.