- Эй, - крикнул он своим воинам. - Хватит! Хватит, я сказал! Разве вы не видите, что он просто не может больше идти! Хватит!
Солдаты отступили лишь тогда, когда смысл сказанного дошел до их узких военных умов. На их лицах с закостенелыми рефлексами убийц появилось что-то, напоминающее недоумение. Что они сделали не так?
Кривой Квинт тем временем устало указал им на человека из толпы.
- Возьмите его!
Толпа людей плотно сжалась, буквально выталкивая мужчину к солдатам. Мужчина испуганно попытался сопротивляться. Но страх пред воинами возымел над ним почти магическое действие. Он едва нашел в себе силы, чтобы беспомощно пролепетать:
- Я ничего не сделал...
Один из солдат грубо взял его под руку и рванул за собой вперед. Сзади этому человеку придал ретивости второй солдат, толкнув его древком копья в спину. Толкнул не сильно, однако удара было достаточно, чтобы мужчина грохнулся на колени почти под самые копыта лошади, на которой восседал центурион. Мужчина так и застыл, втянув голову в плечи и не насмеливаясь поднять на центуриона глаза. В этот момент он думал о своих сыновьях Александре и Руфе, которые были последователями мирной философии лекаря из Назарета. Первая мысль, которая мелькнула у него в голове после того, как на него указал Кривой Квинт, была мысль о предательстве. Кто-то из последователей лекаря, наверняка испугавшись такого поворота событий, как обвинение их учителя в соблазне, и последовавший за этим приговор, наверняка тут же постаралась примкнуть к обвинителям, чтобы избежать подобной же участи. «А я не знаю, не знаю, где сейчас мои сыновья! - с отчаянием думал мужчина. - Что с ними теперь?»
- Кто такой? - устало спросил у мужчины центурион.
Мужчина от испуга только сильнее втянул голову в плечи.
- Кто такой, я спрашиваю! - центурион повысил голос, что вызвало у мужчины какую-ту судорогу. С перекошенным лицом он хрипло ответил:
- Симон меня зовут.
Центурион лишь усмехнулся! Вот так вот евреи себя и называют. Ни города, в котором родились, ни прозвища. Словно они собаки без роду, без племени.
- Откуда ты?
- Из Каринеи...
- Ты понесешь крест. Он, - центурион указал хлыстом на лежащего на земле Иисуса, - он не может больше идти...
Симон из Каринеи не сразу понял то, что сказал ему Квинт Альбин. От страха за собственную жизнь и жизнь своих сыновей он плохо соображал. Но когда смысл сказанного дошел до него, он испугался еще больше.
- Я его мыслей не разделяю, - пролепетал Симон. - Зачем мне крест?
- Он просто НЕ МОЖЕТ нести его! - дивясь тупости Симона, ответил центурион. - Помогите ему! - это относилось уже к двум солдатам, которые стояли в ожидании, готовые в любую секунду сорваться с места, какой бы приказ ни был им отдан. Убить или взять под стражу - это пожалуйста! Но помогать преступнику они явно не собирались.
- Мы не можем унизиться до того, чтобы нести столь позорное бремя, - наконец решительно высказался один из солдат.
- Мы не будем помогать ему! - ввернул второй. - Пусть этот, как его? Симон из Каринеи сам поднимает крест!
- Мы можем воспользоваться правом натуральной повинности, - закончил первый солдат.
Кривой Квинт побледнел от ярости, потому что его приказы обсуждаются, однако он из-за хромой ноги не мог сам спешиться, чтобы лично разобраться с солдатами. Оттого он в бессилии кусал губы, не зная, как ему поступить с провинившимися. С другой стороны, воины, несомненно, были правы. Римляне не могут себе позволить подобного унижения! Наконец, Квинт Альбин решил, что крест поднимет Симон, а с этими бунтарями он разберется потом.
- Подними крест!
На этот раз Симон бросился исполнять приказ центуриона мгновенно. Он мысленно поблагодарил Бога за то, что его схватили лишь по этой причине, а вовсе не потому, что его сыновья были преступниками в глазах властей. Потому он с несказанным облегчением подошел к Иисусу, который по-прежнему лежал на земле, придавленный тяжестью креста. Симон присел рядом с ним и попытался привести в чувство осужденного Иисуса, похлопывая его по опухшим от избиения щекам. Наконец, ему это удалось. Один глаз заключенного начал подрагивать. Было видно, что он силится его открыть, однако свежая кровь, которая струйками стекала по его лицу из ран на голове от терновой шапочки, кое-где уже успела свернуться, запекшись корочкой. Именно запекшаяся кровь и мешала Иисусу открыть глаза. Она склеила его ресницы и веки. Второй же глаз, с порванным веком, и вовсе почти пропал с его лица, утонув в раздувшихся тканях поврежденного лица.
- Я помогу тебе, вставай, - тихо произнес Симон. Вблизи осужденный казался еще страшнее. Настолько избитого человека ему еще не доводилось видеть никогда в жизни.