- Напиток будет куплен за общественный счет, - проговорил он, бросив несколько мелких монет на землю.
Одна их иерусалимских жен поспешила выйти из толпы и отдала глиняный кувшин с напитком одному из солдат, затем нагнулась и принялась поспешно собирать монеты с земли, пока кто-нибудь, более ловкий, не сделает это раньше ее! А то, знаете, какие люди бывают? Только держись, до чего хитрые! Сами вина не принесли, а деньги заграбастают...
Квинт Альбин так и сидел на своем коне, подняв лицо вверх. Ему казалось, что время застыло на месте, что оно не движется, только кажется живым, но на самом деле мертво, как красивая статуя. В эти секунды ему сделалось хорошо, так хорошо, будто этого ужасного дня совсем не было в его жизни. Ему нравилась надвигающаяся буря, нравилось это преддверие, предвкушение бури... Может, она унесет его? Сделает частью себя? Тяжелая капля упала на лоб Квинта Альбина и разбилась, рассыпавшись множеством живых осколков, вернув к действительности. Только тесно, тесно в груди... Что-то мешает быть счастливым. Наверное, тоска...
- Дайте приговоренным попить! - отдал приказ и сам удивился тому, что у него все еще есть голос. Как во сне все! Будто все ненастоящее...
Солдаты поднесли кувшин каждому из осужденных. Этот напиток приняли все, за исключением Иисуса, который лишь омочил в нем губы.
- Желаешь оставить себе ясность ума, безумный? Или это последнее милосердие не может быть принято твоей возвышенной натурой? Пей, несчастный!
Иисус отрицательно покачал головой.
Центурион повысил голос почти до крика.
- Пей!
- Нет! Другую чашу я должен испить до дна, - тихо ответил Иисус, так что Квинт Альбин едва смог расслышать его.
Центурион в бессилии махнул рукой.
- Начинайте...
Воины подошли к осужденным и сняли с них одежды. Затем они каждого из них привязали за локти к крестам, а в запястья вбили крупные гвозди. Душераздирающие крики казненных, казалось, были в состоянии сотрясти небеса. Но нет. Кричали не все. Квинт Альбин не услышал крика Иисуса из города Назарета. Он посмотрел на несчастного галилеянина в упор. Все в порядке. Гвоздь прошел аккурат сквозь запястье, раздробив кость и повредив серединный нерв руки, отчего большой палец самопроизвольно подогнулся под ладонь. Боль, должно быть, ужасная, но Иисус молчал. Квинт Альбин поймал себя на том, что мысленно просит всех известных ему богов о том, чтобы заключенный вновь потерял сознание. Милосердное забвение... Не понаслышке римский воин знал о том, как долго может умирать человек на кресте. Раны, наносимые гвоздями, не могли быть смертельными, кровотечение быстро прекращалось, так что обладающие крепким здоровьем люди умирали лишь от голода и жажды, спустя несколько дней. Он сам видел однажды казненного, который даже спал на кресте. Этот, конечно же, нескольких дней не протянет... Даже если бы Пилат не отдал распоряжения лично Квинту Альбину относительно этого Иисуса, то он все равно бы не выдержал нескольких дней. Скорее всего, его ждала бы смерть от удушья. Так сильно избитый человек не сможет до бесконечности приподниматься на пробитых гвоздями ногах для того, чтобы сделать вздох.
Воины закончили свою работу и принялись аккуратно приподнимать крест, чтобы водрузить его в глубокую яму, выкопанную для этой цели. Два других креста уже возвышались над Голгофой, этим ненасытным кровавым алтарем, на который ЛЮДИ неустанно приносили в жертву ЛЮДЕЙ.
Крест был водружен на положенное место. Невысокий. Если бы ноги осужденного не были прибиты к нему, то, вероятно, Иисус бы мог дотянуться кончиками пальцев до земли. Квинт Альбин, восседавший на лошади, казался намного выше казненных преступников. Один из солдат подошел к центуриону и, пожимая плечами, словно извиняясь, протянул своему командиру табличку, на которой на трех языках (еврейском, греческом и латинском) было написано «Царь Иудейский».
- Что делать с этим? - спросил солдат.
Квинт Альбин поморщился.
- Почему не прибили раньше?
- Забыли, наверное...
Тоска, которая вяло шевелилась в душе Кривого Квинта, внезапно выплеснулась наружу, приняв причудливую форму гнева. Он с размаху ударил пехотинца по лицу.
- Забывать римские правила! - закричал он. - Ты не солдат! Не римский солдат! Как же иначе мне обходиться с тобой, если ты не помнишь, как служить! Ты крестьянин, а не римский солдат...