Квинт Альбин запнулся, на ходу выдумывая, какими бы словами еще унизить солдата, который стоял перед ним, побледневший от гнева, и одновременно дрожа от страха.
- Вон с глаз моих! - наконец выдохнул центурион, вырывая табличку из рук пехотинца.
Ну, все сегодня идет из рук вон плохо. Это все день такой! Тоска проклятая виновата. Последний раз такая тяжелая, угнетающая душу тоска обуяла Квинта Альбина перед одним боем, в котором погиб его незаконнорожденный, но горячо любимый сын. И сейчас то же самое. Пропади он пропадом, этот день!
- Гвозди мне и молоток! - приказал центурион. Кто-то протянул ему инструменты, и Квинт Альбин, подъехав к кресту, на котором был распят Иисус, самолично прибил табличку над его головой. Теперь все. Теперь только ждать. Еще раз взглянув на черные тучи, что угрожающе клубились в небе, подобно темным водам штормящего моря, Квинт Альбин всем сердцем возжелал повернуть время вспять. Ах, если бы такое было возможно, то он вернул бы тот день, когда ему предлагали выйти на пенсию. И он принял бы это предложение. Наверняка, принял бы. Вероятно, он стал слишком стар для своей службы. Вероятно, он слишком устал от убийств...
Наглая ворона опустилась на землю почти у самых передних копыт его лошади и наклонила голову, сверля Квинта Альбина черным, как бездна, глазом. Внезапно Кривому Квинту почудилось, что черный уголек ее глаза вспыхнул кроваво-красным, засветился изнутри. И словно жаром пахнуло на центуриона. От страха он закрыл глаза. Открыл. Ничего. Только ворона смотрит, как бы презрительно, жутко так.
- Кшш, - тихо зашипел центурион, в упор разглядывая ворону.
Ворона, абсолютно уверенная в своей безнаказанности, приподняла два крыла, как руки, каркнув на центуриона. После чего она деловито подошла к крестам с распятыми и, взмахнув крыльями, взлетела и села на перекладину одного из крестов. Быстро перебирая лапками, она боком двинулась к преступнику, что, запрокинув голову вверх, мучительно вглядывался в небо. Внимательно осмотрев лицо человека, она клюнула его в глаз, который блестел от отражающегося в нем неба. Потом еще и еще раз. Преступник дико закричал, но поделать он ничего не мог.
Воины, что сидели рядом с крестами и играли в триктрак, подняли голову, однако им было лень отвлекаться на какую-то там ворону. Они молча вернулись к игре, а ворона, выклевав первый глаз, принялась за второй. Еще бы! Не каждый день удается полакомиться таким изысканным кушаньем. Казненный преступник кричал не своим голосом. Его сосед по кресту, с ужасом наблюдающий за вороной, обратился к Иисусу:
- Почему ты не спасешь себя? Если это правда, что ты сын Божий, то почему не спасешься?..
Иисус забормотал что-то невразумительное. Какие-то ничего не значащие обрывки долетели до слуха преступника, заглушаемые воплями и стонами теперь уже слепого соседа.
- Я боюсь эту ворону, - закричал преступник. - Умереть не боюсь, а ослепнуть боюсь...
Иисус поднял голову и принялся выискивать в толпе людей кого-то. Его взгляд перебегал с одного лица на другое. Никого. Никого из его преданных друзей и учеников он не нашел. Никто не пришел проводить его в последний путь. Никто. Все те мужчины, кичившиеся своим превосходством над слабыми женщинами, все они струсили. Никто не пришел. Рядом стояли они, те, кого ненавидели и ревновали и Петр, и Фома, и Павел, и Матфей. Те, кого они считали недостойными Божественного учения Иисуса. Те, кого они презирали, считая по рождению грязными и второстепенными людьми - они пришли все. Мария Клеопа, Мария из Магдалы, Иоанна из Кузы, Саломея и многие другие женщины стояли рядом, разделяя в душах своих страдание своего Господа. Ученики испугались душевных мук, не пришли. Хотя, нет. Юный Иоанн, еще не успевший заразиться мужской черствостью и высокомерием, стоял рядом с его матерью. Сердце Иисуса сжалось от щемящего чувства любви к ним, к тем, кто пришел.
- Вы истинные наследники моего учения, - проговорил он. - Иоанн, заботься о матери моей. Мама, пусть Иоанн тебе теперь будет сыном вместо меня. И знайте все. Только вы истинно поняли и приняли суть моего учения, за это другие мои ученики возненавидят вас еще больше. Они никогда не смогут простить вам вашей смелости, не смогут простить вам вашего умения разделить боль дорогого вам человека. Ненависть моих учеников к вам заставит их извращать мои слова, и не скоро еще вы, истинные наследники моего учения, сможете...
- А ну заткнуться, там, на центральном кресте!
Один из воинов, игравших в триктрак, все же оторвался от доски с фишками и нехотя подошел к Иисусу, лениво помахивая хлыстом.
Женщины, к которым обращался Иисус, стояли молча, не осмеливаясь плакать, ибо знали, что причинят своей скорбью еще большую боль тому, кого они так любили. Лишь мать Иисуса, еле слышно прошептала: