- Молчи, сынок... Молчи...
Удар последовал незамедлительно. Воины, и так раздраженные погодой, не знали, куда девать свою злость. Не могли найти ей выхода, словно самих страданий казненных им было мало для удовлетворения своих псиных инстинктов.
Так прошел первый час.
Люди, глазевшие на казнь, разошлись по домам. Рядом с крестами остались лишь воины и близкие казненным люди.
Квинт Альбин ждал того времени, когда все настолько измотаются ожиданием, что перестанут обращать внимание на то, что творится с распятыми людьми. Пока рано. Воины еще не дремлют, реагируют на звуки. Пока рано. Нельзя. Надо ждать. Квинт Альбин незаметно сунул руку за латы и достал маленький хрустальный пузырек, который вручил ему прокуратор Иудеи со словами:
- На востоке существует поверье, что распятый человек умирает сразу же после того, как ему дают попить.
- Чушь, - хмыкнул Квинт Альбин, а Понтий Пилат спокойно продолжил:
- Ну, может, это и чушь, однако сегодня, я полагаю, этому поверью суждено исполниться...
- Могу я спросить, прокуратор?
- Спрашивай...
- Что в нем такого особенного, в этом Иисусе?
Квинт Альбин спрятал за пазуху пузырек с ядом и в упор посмотрел на Пилата. Вероятно, он, действительно, ждал от прокуратора ответа, однако его не последовало. Понтий Пилат молча развернулся и отправился в свои покои.
Сейчас Кривой Квинт разглядывал пузырек, и внезапно его осенило. То самое милосердие, наверное... Яд - это все, что мог сделать всемогущий прокуратор Иудеи для невинно казненного человека. Человека, которого не смогла спасти римская власть! И опять-таки мысли о власти посетили бедную голову Квинта Альбина. Если против воли римского прокуратора вынесен смертный приговор... Не только вынесен, но и приведен в исполнение... Имеет ли в этой провинции римская власть силу? Нет. Власть, которой он служит, здесь бессильна...
Несколько зевак, что отчего-то не торопились уходить, мелкой злословной мошкой пытались уязвить Иисуса. Они наперебой кричали ему о том, что теперь-то они точно знают, что он не тот, за кого себя выдавал. Они злорадствовали, шипели, как ядовитые гадюки, раздосадованные тем, что яд их сердец не может причинить распятому на кресте человеку еще больших страданий.
- Ты говорил, что можешь разрушить храм и в три дня создать новый! Посмотрим! Чего же ты не спасаешь себя? - говорили одни.
- Других спасал, а самого себя не можешь спасти! - вторили им другие.
- Если ты сейчас сойдешь с креста, то мы уверуем в тебя! - лукаво усмехаясь, ставили условия третьи.
На какую-то долю секунды Иисусу показалось, что напрасно он принял за этих людей мучения, ибо они оказались так далеки от того идеального царства справедливости, о котором он мечтал. Но он поспешил отогнать от себя подобные мысли. Лик его прояснился, а в глазах вновь яркой вспышкой зажглась любовь, которая уже почти погасла, убиваемая маловерной темной жестокостью.
- Прости их, Господи, они не знают, что делают, - пробормотал он, вскинув голову к небу.
До слуха Квинта Альбина долетели эти слова, и он вздрогнул. В тот момент с ним произошло то, что люди называют вторым рождением. Тоска и боль, что терзали его закостенелую душу целый день, внезапно вырвались из его сердца, как зловонный фонтан кроваво-желтого гноя из раны. И Кривой Квинт внезапно понял, со всей очевидностью понял, что страданиям его на этой земле пришел конец. Что не будет больше боли и не будет слез, что не будет теперь даже смерти, а будет только любовь. Настоящая, божественная, которая напоит его мертвую душу живительным теплом, и его душа вновь зацветет. И страха больше нет, а есть лишь вера, вера в то, что этот человек на кресте есть надземное творенье. Квинт Альбин, словно увидел себя со стороны. Он увидел себя, будто впервые. И он не понимал, зачем он сейчас здесь. Зачем он потратил свою единственную жизнь на убийства других людей? Разве жизнь, дарованная ему, не столь же драгоценный дар для всех остальных людей? Единственная, неповторимая, божественная? И кто он такой, чтобы отнимать ее? Лишать возможности мыслить, чувствовать, видеть красоту мира и в ней познавать Творца? Глупо, бесцельно, пусто он прожил жизнь свою, погубив ее бессмысленными убийствами. И от осознания этого Квинту Альбину впервые в жизни захотелось плакать. Вера, которая внезапно обрушилась на него, не нуждалась в подтверждениях и доказательствах. Она просто была. Ясная, как солнце. И такая же вечная.
Квинт Альбин взглянул на Иисуса. И он увидел, что человек этот улыбался, глядя на Квинта Альбина. Это была не игра света и тени, не гримаса боли так исказила и без того неузнаваемые черты лица Иисуса, а то была настоящая улыбка, исполненная света и любви.