«Он любит меня, любит, - как молнией пронзила центуриона истина, до этого понятная лишь Иисусу. - Он любит меня, своего палача. Он всех любит. Всех этих людей... Боже, прости меня!»
С этой мыслью Квинт Альбин подъехал к одному из солдат и хрипло приказал подать ему кувшин с водой. Его действия были торопливы, словно он боялся чего-то не успеть, куда-то опоздать, но в этой суетности его не было стыда убийцы, который стремится скрыть следы преступления, а был какой-то внутренний свет, какая-то мрачная решимость погубить свою недостойную душу ради того, кто осветил ее светом своей Божественной любви. Ибо одного мгновения этой любви Квинту Альбину теперь хватит на всю грядущую вечность, настолько великим был ее свет.
Новый, обновленный Квинт Альбин поспешно достал пузырек с ядом и вылил его содержимое в кувшин с водой. Замер, прижимая этот спасительный смертельный напиток к сердцу. Все не так! Все так, так! Именно так! Это последнее убийство, которое он совершит в жизни, будет единственным актом милосердия, высшим проявлением любви, когда человек навеки губит свою душу, чтобы избавить от страданий того, кого он любит.
И опять-таки поспешно, опасаясь малодушно передумать в самый последний момент, боясь просто-напросто струсить, испугавшись гнева Божьего, Квинт Альбин наполнил чашу водой и подъехал к Иисусу. Он склонился пред ним, поднес чашу с ядовитой водой к его потрескавшимся и разбитым губам, сухим, словно жар пустыни, и прошептал:
- Пей...
Иисус взглянул на центуриона и прочел по лицу римлянина все то, что творилось сейчас в душе этого солдата. Он увидел на его лице мольбу о прощении, веру и что-то еще, что делало его некрасивое лицо прекрасным, исполненным чего-то родного, словно перед ним сейчас стоял брат, или, быть может, он сам, настолько похожими в этом момент были их души. Иисус пригубил напиток, затем жадно сделал глоток, потом еще и еще.
- Прости меня, - прошептал Кривой Квинт.
Иисус тяжело задышал. Боль резанула его желудок тупым ржавым лезвием.
- Дай попить и другим, - попросил он, с трудом выговаривая каждое слово.
Квинт Альбин склонил голову в знак повиновения и направил лошадь к другому кресту, на котором безглазый преступник висел на обмякших руках, потеряв сознание. Квинт Альбин почти влил воду в его полуоткрытый рот. Преступник на секунду пришел в себя и рефлекторно сделал глоток, после чего вновь потерял сознание. Второй преступник был в полном сознании. Слезы страха катились по его щекам.
- Я не хочу, не хочу умирать... - бормотал он, монотонно ударяясь головой о дерево креста.
Кривой Квинт дал ему напиток. Человек на кресте выплюнул его, продолжая говорить о своем страхе перед смертью. Квинт Альбин дал ему попить второй раз, и теперь уже преступник сделал глоток.
Квинт Альбин вылил остатки воды на землю, чтобы никто из его воинов по ошибке не выпил яда вместе с казненными. Затем он отъехал от крестов в сторону.
Римские солдаты продолжали свою партию в триктрак.
Женщины, что пришли к Иисусу, молча ждали.
Оставшиеся на Голгофе зеваки, пересмеиваясь, обсуждали казнь.
Иисус, в последний раз взглянув на небо, внезапно с отчаянием воскликнул:
- Отче, зачем ты оставил меня?
«НЕТ! Нет, это не так! Только не отчаивайся! Только не это! Я верю в тебя! Я верю в твоего Отца! И ты веры не оставляй! - думал Кривой Квинт, зная не понаслышке, насколько пагубной для человека может быть потеря надежды. - Он рядом с тобой! Он не оставит тебя! Я верю!»
И Иисус, словно уловив мысли Квинта Альбина, внезапно улыбнулся.
- Свершилось, - проговорил он, задыхаясь. - В Твои руки я передаю дух свой!
Квинт Альбин на мгновение прикрыл свои уставшие от смерти глаза. Ему не нужно было видеть смерть. Он научился за свою жизнь чувствовать, улавливать ее. И поэтому он не увидел, но понял, что все кончено. Он уловил это милосердное дыхание смерти. Ее легкокрылый поцелуй, который, как печать, оставил след на чертах всех трех казненных. А еще, быть может, свет нового бессмертия, даруемого всемогущим Творцом, озарило лицо Квинта Альбина. А, быть может, то было солнце, которое, как огненный ангел, на доли секунды промелькнуло в небе и вновь скрылось под сплошным черным покровом разгневанной вселенной. Квинт Альбин так и не узнал, что это было, зато он точно знал, что смерть пришла.
Открыв глаза, Квинт Альбин закричал своим солдатам о том, чтобы они сняли тела с крестов. Квинт Альбин кричал громко, соперничая с сильным голосом ветра, который появился как-то внезапно и разгневанно гудел, ожесточенно стараясь сорвать с живых людей одежды, а, может быть, плоть. А еще своим воплем Кривой Квинт старался перекричать собственную боль, которая черной дырой ширилась у него в груди, засасывая в себя всю радость и красоту мира, оставляя лишь пустоту, да, может быть, еще воспоминание о том мгновении любви, которое было, которое есть и которое будет в его теперь уже не бессмысленной и не пустой жизни.