...И еще раздался крик. То был крик мучительный, скорее стон, который впитал в себя всю человеческую скорбь этого мира, упав на сухую, выжженную, внезапно омертвевшую и осиротевшую землю, коснувшись ее своей опустевшей от великой потери душой. Тот стон вырвался у Матери, которая скорбела обо всех своих детях земных, вырвавших из сердец своих любовь и Бога, растоптав их, как ненужный мусор.
Квинт Альбин старался не смотреть на то, как римский солдат протыкает копьем сердца всех трех казненных, проверяя, живы ли они, и если живы, то чтобы наверняка убить. Эта обыденная в своей мерзости процедура вызывала лишь отвращение. Но так надо, надо...
Было около трех часов пополудни.
Позднее Квинт Альбин докладывал прокуратору Иудеи о том, что произошло на Лысой Горе. Прокуратор слушал молча, он только однажды перебил центуриона вопросом:
- Он что-нибудь говорил?
А когда получил точный и подробный ответ обо всем, что говорил Иисус из Назарета на кресте, вновь погрузился в молчание. Прокуратор Иудеи не выказал никакого удивления, когда по окончании отчета центурион протянул ему письменное прошение об отставке. Понтий Пилат подписал его, заметив лишь, что немного завидует Квинту Альбину оттого, что тот может сделать это прямо сейчас. Сам прокуратор вначале должен был написать прошение в Рим, которое отправил Тиберию вместе с донесением о бунте первосвященников.
Он вышел в отставку лишь в 36 году, спустя три года после описываемых событий.
По странному стечению обстоятельств, в один год с ним отставку также получил и Каиафа, его вечный политический противник, а теперь и личный враг.
Преемником Каиафы стал его шурин и сын того самого Анны, Ионафан, так что фамилия Анны, истинного виновника смерти Иисуса, еще долго продолжала господствовать среди аристократии храма. Сам Анна умер в очень преклонном возрасте, во цвете своей славы, окруженный незаслуженными почестями. Сыновья Анны продолжали вести борьбу с римскими прокураторами, устраивали настоящую травлю последователей Иисуса - христиан, ни секунды не сомневаясь, что оказывают своей нации неоценимую услугу.
Судьба того, кто предал своего учителя, передав его властям, осталась неизвестной. По словам одних, предатель не смог снести позора и повесился в садах Гефсимании. Другие говорили, что за деньги, полученные им от первосвященников, он купил себе поле в окрестностях Иерусалима - Хакель-дама и, работая на этом поле, его постигло несчастье: он упал, и его внутренности при этом вывалились наружу. Третьи говорили, что, напротив, он вел ничем не примечательный образ жизни, и умер в глубокой старости. Четвертые утверждали, что умер он от водянки. В общем, всякое болтали о судьбе предателя. И никто не знал в точности, что же случилось с ним на самом деле.
Получив отставку, Квинт Альбин примкнул к христианской общине и всю свою оставшуюся жизнь бережно хранил некоторые предметы, связанные с Иисусом. Он забрал у воина копье, которым тот проткнул уже мертвое тело Иисуса, на котором сохранилась кровь несчастного страдальца. Еще он разыскал женщину, что вытирала лицо Иисуса от крови, и убедил ее отдать полотно, на котором чудесным образом отпечаталось лицо Сына Божьего, на хранение ему, Квинту Альбину.
- Я - воин, - просто пояснил он. - Я смогу лучше сберечь...
Вероника (так звали женщину) согласилась с ним. Возможно, ее убедило то, что другие братья и сестры из христианской общины доверили солдату хранить и другие свои артефакты. В частности, посмертный саван Иисуса, в который было завернуто его тело, которое куда-то исчезло из гроба на третий день.
Мария из Магдалы говорила, что учитель воскрес и что она видела его. Некоторые ей верили, некоторые - нет, но чудо было необходимо всем, потому с ней не спорили.
Квинт Альбин умер в глубокой старости, успев подготовить себе на смену других воинов, которые бы смогли ценой своей жизни сберечь святыни от преследований римской власти, которой он так самозабвенно и рьяно когда-то служил.
После того, как Агасфер закончил свой рассказ, Неффалим долго молчал, собираясь с мыслями. Молчал и сам рассказчик, словно большего добавить он не мог. Однако в рассказе его так и не прозвучала история о том, какую роль он сам сыграл в тех далеких кровавых событиях. Кто знает, быть может, стыд его был так велик, что он не насмелился рассказать, а быть может, наоборот, приберег историю напоследок. Неффалим не знал этого, однако, со свойственным ему нетерпением, решил не дожидаться добровольной исповеди Агасфера, а спросил сам, лишая старика возможности найти компромисс со своей совестью, если он его вообще искал.