Неффалим заволновался, словно вопрос поставил его в тупик. На самом деле, он волновался оттого, что не сможет доказать свою правоту Агасферу. То была горячность спорщика, не более.
- Ты предлагаешь пассивное служение. Что проку в том, что ты делишься крохами, которые подаются тебе в виде милостыни? Кому ты поможешь этим? Единицам! Единицы не могут сравниться с человеческим большинством. Я предлагаю активное служение! Имея ту власть, которую имею я, можно заставить весь мир поверить в Его учение.
- Заставить? - словно не веря своим ушам, переспросил Агасфер.
- Люди - это не более, чем тупое стадо баранов. А я и ты - мы обладаем необходимыми знаниями. Мы на собственной шкуре испытали Его силу. И кому, как не нам, направлять людей в необходимое Ему русло!
Агасфер встал с дивана и брезгливо осмотрел Неффалима, словно он был не более, чем гадким насекомым.
- Видит Бог, я не хотел сюда приходить! Видит Бог, я был вынужден это сделать, в надежде спасти твое глупое сердце. Аполлоний, старый добрый Аполлоний, и тот не смог рассмотреть в тебе подлого змея. Лучше бы он оставил тебя в Междумирье! Так он избавил бы мир и человечество от многих бед!
- Уходи! - прошипел Неффалим угрюмо. В его глазах плескалась неподдельная ненависть к этому глупому старикану. - Уходи и больше никогда не смей попадаться мне на глаза!
- А то, что? - насмешливо спросил Агасфер. - Ты убьешь меня?
С этими словами Агасфер развернулся и, тяжело опираясь на посох, покинул комнату, а затем и виллу, оставив Неффалима одного метать громы и молнии.
К вечеру Неффалим от разочарования и бешеной досады напился так, как не напивался еще никогда в жизни. Наутро, проснувшись с головной болью, он, тем не менее, почувствовал себя лучше, чем вчера, так как гнев его поутих, а на смену леденящей злости пришло желание действовать, и действовать незамедлительно.
Прежде всего, Неффалим ознакомился с подробной историей жизни Иисуса, так как прежде ему была известна лишь история его смерти. Далеко ходить за необходимыми сведениями ему не пришлось. В Риме, как, впрочем, и во многих других городах, христианство исповедовали многие люди, несмотря на запрет этой религии. Агенты Неффалима подробно рассказали историю рождения Иисуса и в ярких красках описали чудеса, которые он совершал при жизни. Неффалим, начитавшись о восьми китайских бессмертных, тут же отметил, что рождение Иисуса очень напоминает ему рождение Люй Дунбиня. В момент зачатия Люя к постели его матери на миг спустился белый журавль. К матери Иисуса Марии спустился голубь. К тому же утверждалось, что этот голубь на самом деле Святой Дух, от которого и зачала Мария. Схожесть этих двух историй была столь очевидна, что Неффалим даже ненароком подумал о том, что, быть может, Люй Дунбинь и Иисус - это два воплощения одного и того же человека? Но поверить в это мешало сходство Иисуса не только с Люй Дунбинем, но и с Чжан Го, который умирал, его хоронили и оплакивали ученики, а затем воскресал. Гроб Чжан Го, так же, как и гроб Иисуса, оказывался пустым. Иисус стал для Неффалима настоящим кумиром, которого заповедовал не сотворять Бог. Иисус был самой главной загадкой в жизни проклятого бессмертием. Неффалим собрал все истории жизнеописания Иисуса, созданные его учениками. Неффалим просиживал за пергаментами, читая об Иисусе то, что знали о нем лишь люди приближенные, апостолы, как их стали называть впоследствии люди.
Неффалим по крупицам воссоздал историю Иисуса, читая о его жизни у апостола Фомы, Марка, Иоанна, Матфея, Луки. Было у него также и жизнеописание, составленное спутницей Иисуса Марией из Магдалы. Он собирал легенды о нем, которые просто витали в народе. В числе прочего Неффалим с удивлением узнал, что историю Агасфера, которую поведал ему сам старик, христиане между собой давно пересказывают на разные лады, склоняя проклятого, как самого последнего человека. Конечно, Агасфер вызывал раздражение у Неффалима, однако больше его раздражали люди, которые беспощадно клеймили любого, кто попадался им на язык. Точно так же они оговорили когда-то и самого Иисуса, а сейчас, смакуя, перемывают кости Агасферу. Но справедливости ради, следует заметить, что Пилату доставалось не меньше проклятий, чем Агасферу. Лавина ненависти была также направлена и на римских солдат. Только сами себя люди не клеймили. Толпа только толпу и не осуждала, словно коллективный разум ее напрочь был лишен самокритичности. Жирный, тупой, один на всех разум, который поглощает в себя индивидуальность любого человека, сжирает ее, плотоядно почавкивая и выплевывая любую добродетель, как нечто неудобоваримое.