— Вот тебе еще дамка, козья твоя морда, — захихикал Шмон. — Давай еще пять папирос.
— А что я курить буду, рукопомойник ты хренов?! — раздосадовано воскликнул Гопник.
— Бамбук, лошара! — Шмон заржал. — А если хочешь, я тебе дам пару тяжек со своей мохнатой сигары!
— Базар фильтруй овца! В дышло захотел?!
— Да завалите вы хлебала свои, щенки стремные, харэ базлать, — проворчал Стробоскоп.
— Пардон, старый. Звиняй. Гопота долг не признает.
— Я сказал, фильтруй базар. Карточный долг святой. Но ты мне паришь. В твоей колоде у всех дам уголок загнутый.
— Это предъява? — нахмурился Шмон.
— Да! Ты букетик бунтишь! Ответь на предъяву!
— На, зырки разуй, фуцан! У шестерки и двух тузов тоже края гнутые. Сколько годков колоде вообще соображаешь? Я как, по-твоему, их различаю? Вальтанулся совсем что ли?
Стробоскоп поднялся с топчана и, выхватив у молодых подельников карты, швырнул их с платформы к двери.
— Ну нафига, старый? — раздосадовано воскликнул Шмон.
— Я вам вьюны пообрываю сейчас, вязы выверну нахрен. — Спокойно проговорил старший.
— Стробоскоп, да что ты взъелся? — развел руками Гопник.
— Едало захлопни. Это я для пацанов реальных Стробоскоп. А для вас, ушмырки, я Старый.
Он сделал вдох, чтобы разразиться следующей триадой обильно сдобренных маргинальным жаргоном слов, но тут раздался стук. В этом ничего странного не было бы. Но ведь стучали в дверь. В ту самую дверь, за которой была пустота метротоннеля, которая заканчивалась через несколько сот метров беспроглядной тьмы глухим обвалом, похоронившим когда-то электричку. Там никого не было да и быть не должно. Но кто-то громко постучал в дверь. Черновики переглянулись, мгновенно замолкнув. Стук в дверь повторился, став еще настойчивей.
Стробоскоп осторожно спустился с платформы и подошел к деревянной двери, обитой поролоном и обтянутой плотной материей.
— Кто там? — настороженно произнес он.
Ответа не последовало. Тогда черновик взвел курок обреза, сделанного из старой охотничьей двустволки.
— Да кто в хату ломиться в натуре?! — крикнул старый.
— Коновал, — послышался с той стороны голос, сдобренный разносящимся по пустому тоннелю эхом.
— Что? Какой еще Коновал? Откель взялся?
— С Ганиной ямы я! Открой по-рыхлому!
— С Ганиной ямы? Чего там делаешь?
— Я нихрена там уже не делаю, братан, я к вам войти пытаюсь.
— Да нет, чего за дверью делаешь? Как туда попал вообще?
— Там кишка узкая с проспекта есть. По ней и сунулись.
— Сунулись? Ты не один? Кодла вас?
— Двое. Я и Пацифист.
— Я что-то погремух таких не слыхал. И никакого Коновала и Пацифиста не знаю. — Стробоскоп пожал плечами.
— А ты сам-то кто? — послышалось за дверью.
— Стробоскоп. Ну, еще старым кличут. А что?
— Ну, так, мил человек, я твою погремуху тоже впервой слышу. И что дальше? Али ты не чернушник а из лохов подвальных?
— Следи за метлой, огрызок! Я в законе! — разозлился черновик.
— Ну, так калитку отвори. Свои мы.
Стробоскоп жестом приказал молодым черновикам встать по обе стороны от двери и держать свои обрезы наготове. Затем отодвинул два массивных железных засова и толкнул дверь. Из темноты показался человек в черной шинели, военно-морской ушанке, с черными усами до подбородка и автоматом на плече. За ним стоял молодой парень с темной щетиной на лице, в ватных штанах, высоких валенках, камуфлированном бушлате и серой распущенной ушанке из под которой торчала челка ровных темных волос, достающих прямо до больших задумчивых и усталых глаз. Усатый прикрывал глаза ладонью, облаченную в кожаную перчатку. Видимо они долго находились в темноте и даже несильный свет керосиновых ламп заставил его, а следом и его спутника, прикрыться от света.
— Я Коновал, — проговорил усатый, переступая через порог. — Здарова.
— Ксива есть? — Стробоскоп прищурился.
— Ты гонишь? — Коновал засмеялся. — У черновиков отродясь ксив никаких не было!
Старый покачал головой, причмокнув.
— Ну, допустим. Вы какого из Ганиной ямы приперлись?