Спустя несколько секунд, придя в себя от адреналинового оцепенения, я вылетаю из машины. Ноги кажутся ватными, непривычно неустойчивыми. Вижу женщину у дороги. Она отпрыгнула на обочину и теперь стоит, прислонившись к фонарному столбу, дрожащими руками поправляя сбившийся платок на голове.
— Вы в порядке? — мой собственный голос звучит резко и громко в тишине после визга тормозов. Я подбегаю к ней.
И тогда она поворачивается. И время для меня будто спотыкается и замирает. Я узнаю́ это лицо. Вернее, узнаю́, что от него осталось.
Это тётя Алия, мать Аделины. Но той женщины, которую я запечатлел в памяти: полной жизни, энергии, с тёплой улыбкой — будто и не было. Передо мной стоит тень матери моей бывшей девушки: лицо серое, щёки впали, под глазами лежат огромные, синевато-чёрные тени, будто её много ночей подряд не отпускала какая-то мука. Женщина одета слишком свободно, её одежда висит, словно на вешалке. Она явно куплена на размер больше. Узнавание бьёт меня с такой физической силой, что на мгновение я просто теряю дар речи, не зная, как поступить: сделать вид, что не узнал, повернуться и уехать, или…
И в этот момент её взгляд, до этого потухший и рассеянный, фокусируется на мне. Глаза округляются, и в них вспыхивает не просто узнавание, а какая-то дикая, отчаянная надежда. Она резко, с силой, которой я не ожидал от такого истощённого тела, хватается за полы моего пиджака, её пальцы впиваются в дорогую ткань.
— Тебя сам Аллах послал! Айдар, пожалуйста, помоги нам! — её голос срывается на рыдающий, торопливый шёпот, слова вылетают пулемётной очередью. — Ты единственная надежда! Ведь ты… ты же тоже во всём этом причастен!
У меня внутри всё обрывается и падает в какую-то ледяную пустоту. Я вижу не просто знакомого человека в беде. А вижу крах, катастрофу, написанную на этом измученном лице. Что могло случиться с ними за эти четыре года? В голове тут же всплывает образ Аделины: яркой, смеющейся, с сияющими глазами, той, которая всегда умела радоваться простым вещам. Её мать, я помню, всегда старалась для дочери, работала не покладая рук. Что же довело её до такого состояния?
— Идёмте в машину. Там спокойно поговорим, — говорю я, стараясь сделать голос максимально мягким и уважительным, и беру её осторожно под локоть. Под тонкой тканью кофты чувствуется остро выпирающие рёбра. Помогаю женщине дойти до машины, усаживаю на пассажирское сиденье, сам обхожу капот. Руки слегка дрожат, когда поворачиваю ключ в зажигании.
— Рассказывайте, Алия-апа, что произошло? Что случилось? — мой взгляд невольно скользит по её потрёпанной сумке и стоптанной обуви, и чувство вины, которое я давно загнал в дальний угол души, начинает шевелиться и подниматься комом к горлу.
— Многое произошло, Айдар, очень многое, — она вытирает слёзы краем платка, и её плечи мелко, беспомощно дрожат. — И сейчас твоя помощь нужна, как никогда раньше. Я… я давно собиралась к тебе прийти, но Аделина… моя упрямая девочка, она запрещала. Категорически. Клялась, что сама со всем справится и не хочет тебя тревожить.
Имя Аделины действует на меня как удар током. Старая, тщательно закопанная боль шевельнулась. Да, мы расстались тогда тяжело. Всегда носил в себе чувство вины: за слёзы Аделины в том кафе, за боль, которую видел в её глазах. Но я искренне верил, что поступаю правильно для нас обоих. Что давать ей ложные надежды, когда моя собственная жизнь по воле семьи круто меняла курс, было бы куда более жестоким поступком. Аделина была для меня как яркая, но хрупкая птица из другого мира, и я дорожил памятью о ней, убрав её образ в самый заветный и тихий уголок своей души.
Я тогда отчаянно сопротивлялся браку с незнакомкой, которую навязывали родители. Отец давил на меня безжалостно, методично. Решающим стал даже не крик, а тот ледяной, абсолютно спокойный тон, которым однажды сказал отец:
«Ты свободен в своём выборе, сын. Но имей в виду, тогда под вопросом окажется и этот завод, и всё, что мы с твоей матерью построили за жизнь. Вся наша империя может рухнуть в одночасье. А наш будущий партнёр и инвестор ждёт от нас только одного — крепких семейных уз».
И я оказался в ловушке. С одной стороны чаши весов, долг перед семьёй, будущее дела, на котором держится благополучие десятков людей. С другой — моя личная, такая хрупкая и такая настоящая любовь к девушке, которая не вписывалась в этот выверенный мир.