— Пока я еще изучаю эту науку. Но много работаю, и обучение у Клейза многое мне дало.
Вмешался Манн. Он слегка заикался, когда волновался:
— Я… Я хочу, чтобы вы н… начали. Я думаю, все слишком много г… говорят.
Доктор Дарелл приподнял бровь в сторону Манна:
— Вы правы, Хомир. Начинайте, Антор.
— Нет пока, — медленно произнес Пеллеас Антор, — потому что прежде чем мы сможем приступить, хотя я ценю мнение господина Манна, я должен запросить данные мозговых волн.
Дарелл нахмурился:
— Что такое, Антор? О каких данных ты говоришь?
— Образцы всех вас. У вас есть мой, доктор Дарелл. Я должен взять ваш и всех остальных. И я должен снять замеры сам.
Тербор сказал:
— У него нет причин доверять нам, Дарелл. У молодого человека есть право на это.
— Спасибо, — сказал Антор. — Может, пойдем в вашу лабораторию, доктор Дарелл, и там продолжим? Я позволил себе вольность сегодня утром, проверив ваш прибор.
Наука электроэнцефалография была одновременно новой и старой. Она была старой в том смысле, что знание микропотоков, производимых нервными клетками живых существ, принадлежит к безмерной категории человеческого знания, происхождение которого полностью забыто. Это было знание, своими корнями уходившее в ранние следы человеческой истории…
И все-таки она была новой. Факт существования микропотоков дремал на протяжении десятков тысяч лет Галактической Империи как одна из ярких и причудливых, но совершенно бесполезных отраслей человеческого знания. Некоторые пытались классифицировать волны на бодрствующие и спящие, спокойные и возбужденные, здоровые и больные, но даже в самых ярких концепциях имелась кучка недействительных исключений.
Другие пытались доказать существование групп мозговых волн, по аналогии с хорошо известными группами крови, и показать, что внешнее окружение было определяющим фактором. Это были расисты, которые требовали, чтобы человек был разделен на подвиды. Но такая философия не могла иметь успеха на фоне непреодолимого вселенского движения, включающего в себя движение Галактической Империи — единственной политической единицы, покрывающей двадцать миллионов звездных систем, охватывающего всех Людей, от центрального мира Трантора (теперь великолепная и невыносимая память о великом прошлом) до самого одинокого астероида на Периферии.
И потом, опять-таки, в обществе (а таким была Первая Империя), отдавшим предпочтение физическим наукам и бездушной технологии, было смутное, но мощное социологическое отталкивание исследованиям о разуме. Они были менее респектабельны, потому что не приносили немедленной пользы. И они слабо финансировались, с тех пор как стали менее прибыльными.
После разрушения Первой Империи наступило раздробление организованной науки — назад, назад, даже мимо основ атомной энергии, к химической энергии угля и нефти. Единственным исключением из этого, конечно, был Первый Фонд; искра науки, оживленная и растущая все интенсивнее, была сохранена и подкармливала пламя. И все-таки там тоже правила физика, и мозги, кроме как в хирургии, были запущенным участком.
Хэри Селдон первым выразил то, что в последствии стали принимать как истину.
«Микропотоки нервной системы несут в себе искру каждого изменяющегося импульса и отклика, сознательного и несознательного. Мыслительные волны, записанные на аккуратно разграфленную бумагу, в дрожащих пиках и впадинах являются отображением объединенных мыслепульсаций миллиардов клеток. Теоретически анализ должен показывать мысли и эмоции субъекта до самого конца и в самых мельчайших нюансах. Будут обнаружены различия, которые обусловлены не только массой физических дефектов, унаследованных или приобретенных, но также меняющимися состояниями эмоций, обусловленными образованием и опытом, даже чем-то столь неуловимым, как изменение философии жизни субъекта.»
Но даже Селдон не смог пойти дальше предположений.
И вот уже пятьдесят лет люди из Первого Фонда прорываются в эту невероятно огромную и сложную сокровищницу нового знания.
Приближение, естественно, происходило с помощью новой техники. Как, например, использование электродов на мозговом шве только что разработанными методами, которые давали возможность производить контакт непосредственно с клетками серого вещества, даже не выстригая волосы на черепе. А записывающее устройство автоматически считывало данные мыслительных волн как в общем и целом, так и по отдельным функциям шести независимых переменных.
Но что было, пожалуй, наиболее важным — это растущее уважение к энцефалографии и энцефалографам. Клейз, самый великий из них, в собрании ученых занимал равное место с физиками. Доктор Дарелл, хотя уже и не занимался активно наукой, был известен своими блестящими успехами в энцефалографическом анализе почти так же, как и тем фактом, что он был сыном Бэйты Дарелл, великой героини прошлого поколения.