— Ну, здравствуй, дочка! — и взял ее руку в свою огромную ладонь. — С приездом!
— Спасибо! — Татьяна хотела его поцеловать, но Гаврила Никонович, отвернувшись, шагнул к матери. — Стало быть, здравствуйте, сватьюшка! — сказал, пожимая руку. — Как доехали?
— Спасибо, хорошо, Гаврила Никонович.
— Вот и ладно. Будем жить вместе. У нас хоть разносолов не бывает, но чем богаты — поделимся. Рассаживайтесь, будем ужинать. Ты, дочка, — кивнул Татьяне, — садись поближе, хочу порасспросить про Егора.
Татьяна села рядом. Тотчас вбежали Федька с Вадиком.
— Что, нашел себе товарища? — спросил с усмешкой Гаврила Никонович.
— Да, пап, мы уже подружились.
— Ну, подойди к деду, сынок.
Вадик приблизился.
Гаврила Никонович потрепал еще не просохшие волосы, спросил:
— Купался?
— Да. У вас так хорошо.
— Вот и живи здесь, коли хорошо. Будешь с Федькой да с дедом на рыбалку ходить.
— Это я люблю.
— Молодец, коли так. Садись с нами ужинать…
Не увидев за столом деда с бабкой, Гаврила Никонович кивнул Зинаиде. Та быстро сбегала и, вернувшись, сказала:
— Они уже поужинали, легли спать…
— Ладно, — сказал отец. — Несите ужин.
Пока подавали еду Варвара Семеновна и Зинаида, Гаврила Никонович легонько тронул за плечо Татьяну:
— Ну, дочка, скажи, что слышно про Егора?
— Перед самым отъездом я получила от него письмо. Он на фронте с танковым полком. Послан временно с ремонтным отрядом, от завода. Должен вернуться в Североград.
— И все?
— Да, к сожалению, больше писем не получала.
— Немного же ты, однако, знаешь… А у меня в цеху сегодня были инженеры из Северограда. Они сказали, что ремонтный отряд вернулся в Москву. Там ремонтируют танки.
— И Егор в Москве?
— И Егор там. Но их будто бы уже отзывают в Североград.
— А потом? — взволнованно спросила Татьяна.
— Собираются сюда. Говорят, что начали эвакуацию. Должно, теперь уже скоро.
— Неужели? — радостно воскликнула Татьяна. — Ой, Гаврила Никонович, вы так меня обрадовали.
Она достала платок, смахнула нахлынувшие слезы.
«Должно, любит», — подумал отец, и на душе у него потеплело…
Дед Никон не пошел знакомиться с новой родней, но через Федьку, которого подзывал дважды, узнал все.
— Ну, что — выведал? — спросила бабка. — Видно, Егорша-то оженился на вдове с приплодом?
— Чай, сама видела, — сурово откликнулся дед.
— Как не видеть, видела… А только в толк не возьму — зачем ему это? Али девки на свете перевелись?
— Вот и я тоже… это самое… смекаю… Опять же, без согласья родительского… Эх, если бы моя воля — я бы с него шкуру спустил…
— Она-то, видать, баба тертая. Слышно, анжинером работала. Как бы его не заарканила да на шею не села вместе с тещей. Шуточное ли дело, по нонешним временам, когда вот-вот голодуха начнется, кормить три лишних рта? Ведь со своими-то двенадцать будет… Мало того, что Максимовых трое, ишо этот троих прислал… Боюсь, оседлает она его. Ох, оседлает…
— Егорша, небось, клейменовский. На этого хомут не наденешь. Но парень, видать, поторопился. За него бы любая девка пошла.
— Этак, этак. А что про Егорку-то бают?
— Вроде бы должен сюда приехать.
— Стало быть, жив?
— Это и радует, старуха. А коли приедет — пусть держит ответ перед Гаврилой. Нам в это дело мешаться не след…
На другой день было воскресенье, и Татьяна проснулась очень рано, прислушалась и сразу вскочила от испугавшей ее тишины.
Такая тишина, когда останавливалось движение и замирало все живое, — бывала только перед бомбежкой. Татьяна, накинув халатик, принялась трясти мать:
— Мама! Мама, скорей! Воздушная тревога! — и тут же бросилась к Вадику.
— Вадик, Вадюша, вставай! Надо идти в убежище.
Мать, спросонья не понимая в чем дело, стала торопливо одеваться. Вадик сладко потянулся, приподнялся и, закрыв глаза, опять развалился.
— Вадюша, милый, скорей. Вот-вот налетят немцы.
Вадик вдруг приподнялся и, протерев глаза, взглянул удивленно:
— Мамочка, что с тобой? Какое убежище? Мы же в Зеленогорске.
— Ах, да! — вмиг опомнилась Татьяна и, громко засмеявшись, бросилась на кровать, ощутив блаженство незыблемой тишины и покоя.
Усталость от бомбежки, недосыпание, нервное напряжение, тяжесть дороги и все другие несчастья и невзгоды вдруг словно отхлынули, растаяли. Дышалось легко, привольно. Она ощутила молодость, упругость во всех мышцах, даже румянец, выступивший на щеках. Она сладко потянулась, и первый раз за два месяца войны ей захотелось ласки. Вспомнился Егор. Его первые робкие и горячие прикосновения. Та незабываемая ночь, когда она, набросив халатик, первая пришла к нему… Татьяна сомкнула веки и сладко уснула…