Мать, услышав ее ровное, спокойное дыхание, тоже легла и тут же приглушенно захрапела…
Прошло около часу, и вдруг Татьяну снова разбудил резкий, задорный, заливистый звук. Этот звук не испугал ее, а лишь заставил прислушаться. Он напомнил что-то очень знакомое, далекое и милое ее слуху.
Она открыла глаза и минуты две-три лежала, ждала, не повторится ли этот звук снова.
И вдруг опять заливисто, зовуще, восторженно прозвучало:
— Ку-ка-ре-кууу!..
Татьяна улыбнулась, приподнялась. Было уже светло. Радостный петушиный крик утих, но тотчас послышалось звонкое многоголосие других петухов, откуда-то издалека, из-за леса.
Татьяна встала, распахнула окно. Прохладный, напоенный ароматом цветов и свежего сена воздух ворвался в комнату. Вздохнув полной грудью, Татьяна быстро оделась и с распущенными волосами вышла во двор.
Там на травке на старом одеяле играли двое малышей. Татьяна подошла, присела.
— Какие вы хорошенькие. Как вас зовут?
— Меня Павлик, а его — Митя! — сказал тот, что побольше.
— Славные! — сказала Татьяна и, побежав к себе, вернулась с маленькими шоколадками. — Вот, кушайте. Это сладко.
— Спасибо, — сказал старший и, засунув в рот шоколадку, стал сосать.
— Балуете вы их, — сказала Ольга, сидевшая за книгой у окна.
— Доброе утро, Оля! Вы так рано встаете?
Ольга удивленно взглянула на нее и захлопнула книгу:
— Что вы, уже скоро двенадцать. Наши давно позавтракали и разошлись кто куда.
— Двенадцать? Значит, мы эту первую «мирную» ночь спали как убитые.
— И как, отоспались?
— Не могу передать, как хорошо! Кажется, впервые в жизни я ощутила истинное блаженство тишины и покоя. Ведь у нас не прекращались налеты…
Ольга, тронутая добротой Татьяны к детям, как-то смягчилась.
— Я понимаю вас. Знаю, как вы настрадались, намучились… Мы вот в тылу, а и нас война измотала. Я как вспомню про Максима, так и зальюсь слезами… Ведь двое на руках, и мал мала меньше. Здесь живу, как у чужих…
— Да ведь они, кажется, славные люди.
— Характеры у них тяжелые. Все молчат. А что думают — не знаю.
— Мы получим комнату и уедем — стеснять не будем.
Это известие еще больше успокоило Ольгу.
— И уезжайте. Спокойнее будет. Ведь они, Клейменовы-то, из каторжников клейменых. И дед и бабка — волками смотрят. А тут еще Максим пропал…
— Слышала я… А есть ли от него известия?
— Только одно письмецо. И то на днях получила. Старикам пока не говорю… На курорте он был. Сама, своими руками его проводила. Пробирался к дому товарняком. Если хотите, я прочитаю вам письмо, оно здесь, в книге.
— Да, да, обязательно прочитайте.
Ольга стала листать книгу, и оттуда выпала фотография.
Татьяна подняла. Взглянула на узкое волевое лицо с орлиным взглядом из-под тонких бровей.
— Это он?
— Да, Максим.
— Совсем не похож на Егора. Но такой интересный…
— Он клейменовский. На деда похож. Но характером добрый, в мать. А вот и письмо.
Ольга развернула его и стала читать вслух:
— «Из Сочи я уехал на товарняке, в вагоне с хлопком. А в Москве была облава. Поймали и на сборный пункт, как дезертира. Теперь я в танковой части. В город не выпускают. Учат. По всему видно — скоро пошлют на фронт. Но ты, Олюша, не унывай. Не всех убивают. Я еще вернусь! Я непременно вернусь! Мне предстоит еще многое сделать. Береги детей. Целую и обнимаю. Твой Максим».
— Хорошее письмо. Мужественное. Я думаю, Оля, что он вернется. Когда начнут здесь делать танки — его обязательно отзовут. Такие люди будут очень нужны.
— Вы думаете, вызовут его? — Обязательно.
— Ой, как бы я рада была! — вздохнула Ольга, и ее неприязненное чувство к Татьяне вдруг исчезло. Напротив, она почувствовала, что в этой женщине, независимой от Клейменовых, она может найти друга. — Спасибо вам за утешение, за доброту. Я так рада, что вы приехали. Теперь будет с кем отвести душу…
Смородин, слывший человеком осторожным, медлительным и упрямым, долго раскачивающимся в новом начинании, вдруг взялся за дело с такой энергией и смелостью, что даже Копнов, знавший его много лет и получивший задание следить за работой технологов и конструкторов, был поражен.
Прошло не больше десяти дней, а по горячим цехам технология была почти полностью разработана. Докладывая об этом Махову, Копнов смущенно пожимал плечами.