— Ты опять, Матильда, намазалась? Должна понять, что война и это неприлично. Разные люди бывают у меня.
— Понятно, Сеня. Что еще?
— Все телеграммы Махову просматривай и прежде показывай мне.
— Понятно. Что еще?
— А теперь иди и смой краску.
Матильда фыркнула и ушла, но минут через двадцать явилась снова.
— Что, смыла?
— Нет. Телеграмма Махову. Правительственная.
— Давай!
Шубов развернул телеграмму:
«Приднепровцы телеграфировали, эшелон пятнадцатитонным молотом попал под бомбежку. Уничтожен шабот молота — стопятидесятитонная стальная отливка. Срочно примите меры отливки шабота на месте. Сегодня вылетает нарочный с чертежами. О результатах сообщите незамедлительно.
Прочитав, Шубов даже присвистнул.
— Ну, что? — спросила Матильда.
— Сейчас же снеси телеграмму секретарю Махова. Поняла?
Матильда пожала плечами, взяла телеграмму и ушла.
Шубов, поднявшись, заходил по кабинету, потирая руки. «Очевидно, Махов сейчас сам прибежит ко мне. Тут без меня не обойтись. Вот именно здесь-то я и должен себя показать…»
Шубов целый день просидел в кабинете, поджидая Махова, но тот не пришел.
«Странно. Неужели решил обойтись без меня?» — подумал Шубов, уезжая домой. Но утром, когда приехал на завод, Махов уже сидел в приемной. Шубов поздоровался с ним за руку, назвал по имени-отчеству, любезно пригласил в кабинет.
— Вот, взгляните, — тоже называя его по имени и отчеству, — сказал Махов, кладя на стол телеграмму и чертежи.
Шубов внимательно прочел телеграмму, словно видел ее первый раз, взглянул на чертеж.
— Да, дело серьезное, Я сейчас вызову главного металлурга и лучшего литейного мастера. Посоветуемся, — сказал Шубов, нажимая кнопку.
— Да, пожалуйста.
Вошла Матильда Ивановна, старательно стерев краску с губ.
— Срочно ко мне Случевского и Клейменова из второго литейного.
— Слушаюсь!
Почти тотчас вошел высокий и худой, как Шубов, горбоносый Случевский, с седой, торчащей шевелюрой.
— Вызывали, Семен Семенович? — спросил, осклабясь.
— Да, садитесь, Вадим Казимирович, есть важное дело.
По первым словам: «Вызывали, Семен Семенович» — Махов уже составил о нем нелестное мнение. Однако когда Шубов представил его как главного металлурга завода, Махов пожал его худую, длинную и холодную руку.
— Очень рад.
Шубов, отодвинув телеграмму, сказал, что нужно срочно отлить шаблон, и показал Случевскому чертеж.
Тот, шмыгая большим горбатым носом, долго рассматривал чертеж, думал, наконец спросил:
— Вес отливки сто пятьдесят тонн?
— Да, — подтвердил Шубов.
— Не выйдет, Семен Семенович. У нас и ковшей таких нет, и оборудование не приспособлено. Надо переадресовать заказ Уралмашу.
— Да ведь война! — не выдержал Махов. — Когда тут заниматься переадресовкой и перевозками?
В дверь протиснулся большой, седоусый, в брезентовой куртке литейный мастер Клейменов.
— А, Гаврила Никонович! — поднялся Шубов. — Проходите, присаживайтесь… Это потомственный литейный мастер, — обратился он к Махову. — Отец и дед его прошли «огненную работу» на казенных заводах. Такие мастера, как Гаврила Никонович, у нас на Урале наперечет. Познакомьтесь!
— Мы знакомы! — привстал Махов. — Здравствуйте, Гаврила Никонович.
— Здравствуйте! — Клейменов поздоровался с Маховым, с директором, с Случевским и сел, гулко вздохнув.
— Скажите, Гаврила Никонович, — начал издалека Шубов, — вам не приходилось отливать большие детали?
— Случалось и большие, а что?
— Надо срочно отлить стопятидесятитонный шабот для молота. Как вы думаете, возможно это в наших условиях?
— Ежели война заставит — мы черта с рогами отольем, — усмехнулся старый мастер.
— Нет, серьезно, Гаврила Никонович. Без шабота мы не сможем пустить молот. Встанет все танковое производство.