— Не знаю, Федор Степанович… Наверное, опоздали на поезд.
— Вот безобразие. Вы разрешите войти?
— Пожалуйста. Все купе свободно, — сказала Татьяна с некоторой тревогой.
— Может, они в другом вагоне? — сказал Колесников, чтоб успокоить ее. — Я их поищу.
Колесников положил сверток на столик, разделся, причесал каштановые волосы с седой прядью через всю голову и, приветливо улыбаясь, сел напротив Татьяны, завел непринужденный, успокаивающий разговор.
В вагоне было прохладно, Татьяна, кутаясь в пуховый платок, украдкой взглядывала на красивое лицо Колесникова, на его модный костюм, белоснежную рубашку, улавливала запах дорогих духов и увлеченно слушала его рассказ о жизни в Америке, о встречах со знаменитыми людьми.
Он говорил как актер, слегка жестикулируя, но совершенно не рисуясь. Голос его был красивого баритонального тембра, речь лилась плавно. Татьяна, живя последние месяцы в простой рабочей семье, соскучилась по общению с людьми своего круга и была рада этой встрече.
Колесников незаметно перешел к излюбленной теме, заговорил о театре, кино, о встречах со знаменитостями.
— Послушайте, Татьяна Михайловна, — сказал он, чуть приблизившись к ней, — я давно хотел спросить, почему вы не снимаетесь в кино?
— Что вы? Для этого нужен талант.
— Для этого нужна лишь очаровательная внешность! — возразил Колесников. — А вы просто созданы для кино! В Голливуде вас бы разорвали на части! Там ценят только красоту. Большинство «звезд» там лишь позируют. Говорят и поют за них другие.
— Я бы не хотела играть такую жалкую роль, — улыбнулась Татьяна.
— Мы же не в Америке, — спохватился Федор Степанович. — У нас другое! У нас главное — естественность и верность жизни. Вы бы сыграли замечательно. Уверяю вас.
— Нет, Федор Степанович. Театр не моя стихия. Музыка — другое дело. Музыку я люблю.
Колесников не был искушен в музыке и постарался перевести разговор на другое:
— Вам холодно? Сейчас я попрошу чаю. Вагон давно затопили, скоро будет тепло.
Он вышел из купе и вернулся с двумя стаканами чаю в подстаканниках.
— Вот сейчас мы и согреемся, Татьяна Михайловна. Тут мне что-то принесли на дорогу из Урса. — Он развернул сверток, где оказались ветчина, семга, карбонад, масло, хлеб, конфеты. — Отлично живем! — улыбнулся Колесников. — Прошу вас закусить, Татьяна Михайловна.
Столь редкие припасы удивили Татьяну, и ей очень захотелось попробовать семги. Она, достав нож, стала делать бутерброды.
— Ах, я и забыл! — спохватился Федор Степанович и, потянувшись к толстому портфелю, достал бутылку марочного вина.
Татьяна снова насторожилась, подумав, что все это он устроил преднамеренно и даже нарочно закупил целое купе.
— Пожалуйста, уберите вино, я совершенно не пью, — сказала Татьяна, и он заметил в ее глазах испуг и тревогу.
— Жаль, очень жаль. Вино хорошее. Ну, если не любите — давайте пить чай! — сказал он весело, словно совершенно не был огорчен, и подвинул Татьяне стакан.
За чаем Татьяна согрелась и опять пришла в хорошее настроение. За окном показались темно-зеленые лесистые горы, покатые увалы в желтых и красных пятнах лиственных лесов. Вдали между увалами были видны туманно-голубые волны далеких гор.
— Посмотрите, как красив Урал! — воскликнул Федор. — Горы бегут прямо на нас… Разрешите присесть к вам, чтоб лучше видеть.
— Пожалуйста! — сказала Татьяна и подвинулась ближе к окну.
Федор присел рядом, но не так близко, чтоб вызвать протест.
— Нравится вам Урал? Вы ведь здесь уже проезжали…
— Мы ехали ночью в товарном вагоне, я почти ничего не видела. И даже предположить не могла, что тут такая красота, — прошептала Татьяна.
— А дальше будет еще величественней! Вот, вот, смотрите!
Прямо на них надвинулась огромная скала и нависла над поездом.
— Ух, какая! — восхищенно, как девочка, воскликнула Татьяна и встала, чтоб видеть ее вершину.
Федор тотчас вскочил и в одно мгновение обнял Татьяну, притянул к себе, пытаясь поцеловать.
— Нет, нет! Этого не надо! — сказала Татьяна и мягко, но решительно отстранила его.
— Татьяна Михайловна! Милая! Разве вы не видите, что я люблю вас. Что я полюбил вас с первой встречи…
— Нет, нет, Федор Степанович! Я не хочу слышать об этом. Вы думаете, раз война, то все дозволено…
— Татьяна Михайловна! Умоляю. Не будьте так жестоки. Неужели вы не чувствуете, что я…
— Вы привыкли к победам и думаете, что все женщины одинаковы… И смотрят на жизнь так же легко, как вы?
— Я ничего не думаю. Я просто люблю вас. Люблю горячо, страстно, как никого никогда не любил.