Саша, все время державшийся из последних сил, вдруг всхлипнул и, бросившись на грудь Егора, горько заплакал…
— Держись, Саша, держись, милый. Нам с тобой нельзя сдаваться. Если мы выйдем из строя, кто же тогда будет делать танки? Немец нас тогда возьмет и задушит голыми руками. Мы должны выстоять, уехать на Урал и там начать выпускать танки. Урал — это, брат, силища! Это кузница всей страны! Чего только там нет! И руды, и уголь, и нефть, и всякие редкие металлы, и золото, и каменья… Поедешь со мной на Урал?
— По-по… по-еду!.. — со слезами в голосе выдавил Саша.
— Вот и хорошо, Сашок. Гляди, что я тебе принес, — он протянул Саше кусок хлеба. — Пока пожуй, а я схожу позвоню на завод, попрошу, чтоб приехали.
Примерно через час под окном загудел грузовик, собиравший покойников. Пришли четверо с носилками. Подкопаева унесли и положили вместе с другими. Егор и Саша спустились вниз.
— Поедете, что ли, на кладбище? — спросил шофер и добавил: — Я не советую. Обратно придется плестись. Никто не ездит. Похороним в братской могиле честь честью.
— Что, Сашок, поедем?
— Поехал бы, да сил нету. Обратно не дойду…
— Езжайте! — крикнул Егор.
Забрав шубейку и еще кое-что из вещей, Егор привел Сашу Подкопаева в свое общежитие, устроил на соседнюю койку, попросив соседа перебраться в другое место.
У него в тумбочке в особом ящике с давних времен лежала плитка шоколада, купленная еще для Вадика. Егор развернул ее и длинную дольку дал Саше.
— На, Сашок, подкрепись, и будем спать…
Только улеглись — пришли какие-то люди с красными повязками.
— Все, кто намечен к эвакуации, собирайтесь с вещами. Во дворе ждут машины.
Егор взглянул на уснувшего Сашу и начал его трясти:
— Сашок, Сашок! Вставай скорее, мы уезжаем на Урал…
С тяжелым скрежетом и стуком, надсадно воя и пыхтя, поезд пробивался сквозь снежную коловерть. Уже давно миновали Вологду, а страх еще не оставлял людей, что ехали в теплушках. Сидя вокруг чугунной буржуйки или лежа на нарах, они жались друг к другу. Это чувство держаться вместе выработалось в страшные дни. Многие еще не верили, что они вырвались из огненного кольца смерти, и тревожно вслушивались в завывание метели, в лязг и грохот поезда, в пронзительные гудки паровоза. Во всех этих звуках им слышался вызывавший дрожь гул фашистских бомбардировщиков.
Дверь была плотно задвинута, в маленькие окошки вставлены двойные рамы — в вагоне держалось тепло, не сравнишь с североградскими квартирами. И от этого блаженного тепла, истощенных голодом, изнуренных работой людей клонило в сон. Спали и днем и ночью. Спали не потому, что хотелось отоспаться за бессонные налетные ночи, спали оттого, что не было сил бодрствовать…
Так и ехали. Из вагона на остановках выходили лишь по нужде да поесть горячего бульона с сухарями. На всех крупных станциях для эвакуирующихся североградцев были созданы «питательные пункты». Однако ехали полуголодные. Порции давали мизерные — за этим строго следили врачи. Тех, кто выменивали продукты и наедались до отвала — утром находили мертвыми.
Егор лежал на нарах рядом с Сашей, который никак не мог отоспаться. Порой он разговаривал во сне, кого-то звал. То вдруг испуганно кричал и плакал.
Егор, уже мысленно усыновивший Сашу, как и Вадика, заволновался. На большой станции позвал врача, сопровождавшего эшелон. Тот, разбудив и осмотрев Сашу, сказал:
— Кахексия!.. — И, чтоб понял Егор, пояснил: — Сильное истощение. Это почти у всех. Не давайте наедаться. Пройдет…
На восьмые сутки показались Уральские горы. И опять закружила, завыла метель — ничего нельзя было рассмотреть.
Егор привел Сашу к печке погреться и стал рассказывать про Урал. Его слушали успокоенно, с надеждой. Расспрашивали о городах, о природе, о людях. Но Саша, склонившись к нему на плечо, уснул. Вчетвером с трудом положили его на нары. Улеглись и сами. Ветер рвал, бросал вагоны из стороны в сторону. Поезд, стуча на стыках рельсов, лязгая буферами, пугая пронзительными гудками, пробивался сквозь снежную коловерть.
Через сутки метель стихла. Поезд остановился на шумной станции. Было морозно. Егор, приоткрыв дверь, глянул и радостно закричал:
— Вставайте, друзья! Приехали! Поезд стоит в Зеленогорске.
В вагоне засуетились, стали увязывать вещи. Егор распахнул дверь.
— Закройте! Выходить запрещено! — крикнул стоящий у вагона красноармеец с винтовкой.
— Что такое? Почему не выпускаете?
— Забирают тифозных и покойников.
В вагоне притихли, зашептались…