— Нет. Что это такое?
— Это, сынок, такая пища, от которой лошади поправляются. Садись-ка за стол. Будем ужинать. Глядишь, хозяйка тебя и угостит.
Только начали усаживаться, вбежала Зинаида и бросилась целовать Егора.
— А и эта егоза прилетела, — добродушно, но сделав сердитое лицо, сказал Гаврила Никонович. — Ладно уж, по случаю приезда Егора прощу тебе своевольство. Иди, зови своего архаровца. Вроде он нам теперь родня.
Зинаида, зардевшись от радости, выскочила за дверь и скоро вернулась с Никитой. Тот поздоровался со всеми за руку, поздравил Егора с прибытием…
Стол накрыли по-праздничному, поставили водку и домашнюю наливку. Как только выпили по второй, начались расспросы, разговоры…
Гаврила Никонович для приличия посидел за столом часок, а потом достал большие часы на цепочке.
— Хватит, дорогие родичи. Все равно всего не переговорите. А завтра опять вставать затемно. Айда спать!..
Варвара Семеновна постелила Федьке и Саше на полу, в столовой, а Полину Андреевну уложила там же на диване на месте Зинаиды. У Татьяны в комнате остался лишь Вадик.
Егор сразу же сел к его кроватке и стал рассказывать про войну. Татьяна, распустив волосы, пошла мыться в кухню. Когда она вернулась, Вадик уже спал, а Егор сидел на клеенчатой кушетке, словно гость, все еще не веря, что он дома.
Увидев Татьяну в байковом халатике, с распущенными волосами, красивую и манящую, он поднялся и робко шагнул навстречу, протянув руки.
Татьяна все еще не могла привыкнуть к мысли, что этот наголо остриженный, некрасивый человек — ее муж. Однако обняла его, поцеловала, села рядом на кушетку и опять заплакала. Почему она снова заплакала — и сама не знала: то ли от радости, то ли от жалости, потому что это был совсем не тот Егор, которого она любила…
Егор, обнимая ее, чувствовал какой-то холодок и робость, словно это была не его жена, а совсем чужая, строгая и недоступная женщина. По спине у него пробегали мурашки и руки были холодны и чуть-чуть влажны.
Чтоб успокоить себя и преодолеть нахлынувшее смущение и страх, он, сжимая ее руки, стал рассказывать, как был на фронте, как ехал мимо Малина и видел сожженную станцию, как потом под бомбами и обстрелом работал в Северограде.
Татьяна слушала с волнением, но как-то отчужденно, словно это говорил не Егор, а какой-то другой, почти незнакомый человек.
Она поняла, что Егор отвык от нее и как-то боится. Решив ободрить его, она постелила постель, потушила свет и теперь, не видя его лица, потянулась к нему, крепко обняла.
— Пойдем, Егор. Пойдем, милый. Я очень, очень соскучилась…
Егор прилег рядом, и ощутил ее горячее дыхание, но вдруг на лбу его выступил пот и все тело как-то похолодело.
— Что, милый, что с тобой? Что?
— Не знаю, Таня, меня словно знобит.
— Боже мой! Уж не заболел ли ты? Может, у тебя температура?
— Нет, нет, не бойся, это не тиф. Я здоров! Я совершенно здоров, но…
Татьяна снова обняла его, стала успокаивать, но почувствовала, что он весь мокрый от пота.
— Егор, тебя знобит! Ты определенно заболел…
— Нет, не то… Я, наверное, еще не пришел в себя после пережитого… Ты извини, Танюша, и постели мне на кушетке…
Татьяна, кусая губы, постелила вторую постель. Егор бросился на кушетку, накрылся с головой одеялом и притворился спящим…
На другой день после совещания в конференц-зале Васин издал чрезвычайный приказ, вызвавший удивление, ропот и негодование по всему заводу. Этим приказом смещались со своих постов все начальники цехов и отделов и вместо них назначались североградцы с Ленинского завода.
В сборочный цех назначался не только североградский начальник, но и североградские мастера и бригадиры. Перед цехами ставились жесткие задания, невыполнение которых влекло за собой не просто наказание, а суровую кару, вплоть до предания военному трибуналу.
Местные начальники цехов и отделов переводились в должности заместителей начальников или поступали в распоряжение главного инженера для использования по его усмотрению.
Исключение было сделано только для главного технолога Смородина, за которого заступился Махов.
Издав этот грозный приказ, запомнившийся всем, как «Приказ № 1», Васин самолетом вылетел в Казань, куда еще летом была эвакуирована его семья и некоторые родственники.
Обратно он вернулся дней через пять, в отдельном вагоне, предоставленном ему начальником дороги, привез семью и родственников. Семью разместил в пятикомнатной директорской квартире, освобожденной Шубовым, а родственников — на даче.