Как же я не люблю, когда командиры обращаются ко мне "на вы". Особенно не люблю, когда "на вы" начинают меня величать Баценков или Скубиев. Это как барометр — если окликнули "Сэмэн", то сейчас или подколят надо мной или поручение дадут, а если обращаются по-уставному "товарищ сержант", хотя я только младший сержант, то можно к бабушке не ходить — сейчас мне сделается грустно.
— …Вы один требуете к себе внимания столько же, сколько весь ваш второй взвод связи. Этот кондёр увел из подсобки ты со своим рыжим другом. Ты и никто другой. И если ты сейчас примешься это отрицать, то я тебя перестану уважать как мужика. Доложить командиру полка о том, что штабной кондиционер украли сержанты Семин и Грицай, мешает мне только ложно понимаемое чувство благодарности за то, что сегодня ночью в драке вы пришли мне на выручку и гордость за свой второй батальон, в котором служат настоящие мужики. Но видеть тебя в управлении батальона я больше не хочу. Я перевожу тебя в твою любимую пятую роту. Не хочешь служить в связи — служи в пехоте.
— Я хочу, товарищ майор! Я очень хочу служить в связи! — взмолился я.
— Будете служить в пятой роте, товарищ сержант! — отрезал комбат, — Вопросы?
— Может, хотя бы в минбанде?
Минометчики мало того, что были нашими соседями по палатке — у них в батарее не было замполита. По штату не было. А в пехоте замполиты были…
— Через пятнадцать минут командую построение пятой роте — ты уже там.
Изгнанный из рая Адам не сокрушался сильнее, чем я: перед Адамом был открыт весь мир, а для меня был открыт один лишь единственный путь в жизни — в пехоту тупорылую. И через пятнадцать минут матушка-пехота распахнет свои душные объятия и примет меня, связиста, в свои "капустные" ряды.
"Меня, элиту Сухопутных Войск — в пехоту?!", — сокрушался я своему нежданному падению в воинской иерархии, — "Меня, с отличием закончившего ашхабадскую учебку связи — на самое дно?! Из лейб-гвардии — да в солдатчину?! Ну, ничего, товарищ майор, вы еще пожалеете! Вы еще воспомяните Андрюшу Семина! Вы еще…".
Что "еще" должен был сделать Баценков, чтобы горько пожалеть о своем скоропалительном и явно ошибочном решении, я не знал, но желал, чтобы это самое "еще" наступило как можно скорее и чтобы я уже к обеду, ну, самое позднее к ужину, снова очутился за столами взвода связи.
Мой призыв провожал меня молча и без большой радости. За каждым из нас числились большие и малые грешки, гнев комбата мог пасть на голову любого, а потому, все с трепетом озирались на штаб батальона за перегородкой, в котором шуршали бумагами Скубиев и батальонный писарь Шандура.
— Куда его, товарищ капитан? — послышался голос Шандуры.
— Дай-ка мне ШДК пятой роты… Так-так-так… Пиши в четвертый взвод, — решил Скубиев мою судьбу.
Вот так просто у нас в армии и решаются судьбы: комбат приказал, начальник штаба посмотрел в штатно-должностную книгу и батальонный писарь простым карандашом вписал мою фамилию в графы четвертого взвода пятой роты, а потом аккуратно подтер ластиком мою фамилию во взводе связи.
Стер мою фамилию, закрыл книгу и забыл на какой я теперь странице.
Будто и не служил я никогда в войсках связи.
Падение мое было не глубоким — оно было полным, то есть я провалился в тартарары, обрушился туда, откуда не просматривался даже край обрыва, на котором я стоял еще каких-то десять минут назад.
Целый год своей сознательной жизни я прослужил в доблестных войсках связи и необыкновенно гордился своим привилегированным положением в войсках. Я с отличием закончил учебку связи в Ашхабаде, а не какую-то там пехотную в Марах или Иолотани. Я — классный специалист, я — разбираюсь в радиостанциях и умею "делать связь" на войне. И вот теперь меня, всего из себя красавца и лейб-гвардейца, переводят в тупорылую пехоту, главным делом которой на войне является ведение самой войны. Не разведка, не управление, не постановка и обезвреживание мин, а самая что ни на есть тупая и тяжелая работа — уничтожение живой силы противника из автоматического оружия. Вдобавок "мой друг Скубиев" подсуропил мне по службе и вписал в четвертый взвод героической пятой роты.
Каждая стрелецкая рота состояла из четырех взводов — трех обыкновенных и одного ублюдочного. В первых трех взводах было по три отделения, в которых были стрелки, пулеметчики, снайперы. Всего — восемнадцать душ в каждом таком взводе плюс три бэтээра на взвод. Командир взвода — лейтенант или старший лейтенант, то есть офицер. В четвертом взводе командир был прапорщик, и по штату не положено было иметь четвертым взводам стрелецких рот офицера в качестве своего полководца. Только прапорщик. Как вариант — старший прапорщик. Министр обороны прапорщикам доверял меньше, чем офицерам и под их командование вверял не три, а только два отделения. Сама ущербность четвертого взвода проявлялась не только в том, что его командир — кусок или что вместо восемнадцати человек в нем по штату только двенадцать, но и даже в номерах машин.