Командир пятой роты имел бэтээр с гордым номером 350.
Первый взвод катался на коробочках под номерами 351,352, 353.
Второй и третий взводы исчерпывали нумерацию от 354 до 359 включительно.
Оставались непронумерованными бэтээры четвертого взвода и сами собой напрашивались цифры 360 и 361, но 360 — это уже номера шестой роты, так же, как номера с 340 по 349 — были закреплены за четвертой. Поэтому, машины четвертого взвода имели номера 350-1 и 350-2. Ублюдочные номера. С каким-то индексом на конце.
Но и это было не самое худшее из возможного. В конце концов, черт с ними, с номерами — я не суеверный. Четвертый взвод был не стрелковым, а пулеметно-гранатометным. То есть, бойцы первых трех взводов ходили на войну как нормальные люди, прихватив с собой в качестве штатного оружия автомат, ручной пулемет или снайперскую винтовку СВД, в простонародье именуемую "удочкой", тогда как их сослуживцы — пассажиры бэтээров с номерами-аппендиксами хх0-1 и хх0-2 — таскали на себе либо ПК, либо агээс.
АГС-17 — очень хороший гранатомет. Автоматический. На станке. Гранатки подаются в него лентой из круглой коробки и он выплевывает их очередями на расстояние до двух километров. При работе по площадям или по быстро передвигающимся целям — вещь незаменимая. Почти как миномет, только мельче. Один такой агээс с двух коробок способен разогнать целую толпу душманов. Словом, всем агээс хорош, одно только в нем плохо — весит, подлец, больше пуда, а со станком и прицелом все два. Расчет у него — два человека, но как этот гранатомет не дели на двоих, все равно каждому достанется нести примерно по пуду. Либо станок и прицел, либо ствол. А в рюкзаке у тебя лежит второй пуд добра — вода, хлеб, консервы, патроны, огни, дымы, ракеты и прочее необходимое на войне барахло. Накинь еще вес автомата, каски и бронежилета и иди, гранатометчик, на войну, нагрузившись как верблюд.
Каторга, а не служба.
А хуже всего, всего обидней и горше была потеря лейб-гвардейских привилегий.
Управление батальона поднималось в шесть, вместе с пехотой и отбивалось в двадцать два ноль-ноль вместе с ней же. На этом общность распорядка дня заканчивалась. Вместо зарядки солдаты управления шли курить на спортгородок и принимались там рассказывать друг другу кто какой ночью видел замечательный сон и сколько в нем было отлюблено баб. В это время пехота наматывала круги по полковым дорожкам, а намотав положенные три километра прибегала на спортгородок и приступала к снарядам. Три взвода управления тем временем перемещались в умывальник и без излишней сутолоки совершали утренний обряд омовения. Остаток времени до построения на завтрак отводился на то, чтобы не торопясь подшить чистый подворотничок, наваксить сапоги и для вящего блезиру почистить пряжку. Ближе к восьми батальон и полковые службы шли на плац для построения на завтрак и пока они там все собирались мы шли в столовую отдельным строем и кратчайшей дорогой. К тому моменту, когда орава пехтуры врывалась в столовую с диким гиком, мы уже успевали покончить с завтраком и располагали почти часом времени до развода.
И так — во всём!
В каждой детали быта.
Днем пехота бегает и стреляет на тактике, а связь рассредоточивается по землякам, по полковым каптеркам, по парку машин. До обеда фиг кого найдешь. В крайнем случае, вытащим на плац свои радиостанции и проверим их работу на разных частотах, чтобы комбат и его верный начальник штаба видели что мы тоже радеем за общее дело боевой подготовки.
Вот и вся служба! Не бей лежачего! В пожарной команде и то — тяжелее!
В караул? Пехота.
Копать? Пехота.
Грузить? Пехота.
А связь, разведка и хозвзвод — лейб-гвардия второго батальона. Нам не положено! И вот теперь мне предстоит в полку жить по распорядку, а на операциях таскать на своем хребте автоматический гранатомет.
Вешалка!
Вилы!
— Да ладно, Сэмэн, не переживай, — постарался утешить меня на прощание Тихон, — может комбат просто прикололся над тобой, а завтра он передумает?