Духи тревожной группы остановились метрах в десяти — там, куда не добивал свет фонаря. Они безразлично смотрели в нашу сторону, мудро считая, что до Приказа министра обороны им летать еще почти полгода и совсем без разницы — мести пол в караулке или бегать с автоматами по свежему воздуху. Отдыхать им все равно никто не позволит.
— Кто стрелял?! — продолжал стрекотать Малек, не зная что предпринять: отражать нападение или вести нас со Шкарупой на губу.
— Там, товарищ лейтенант, — Колян показал рукой через забор в сторону пустыни, — какой-то шорох был… И вроде бы голоса. Так я на всякий случай… Чтоб знали, духи, что мы не спим, а службу тащим.
— Духи? — встревожился Малек.
Он подошел к забору, встал на приступку для стрельбы и осторожно поднял голову, силясь что-то разглядеть к чернильной темноте за забором.
— Так точно, товарищ лейтенант, — нагонял жути Шкарупа, — Вы недавно в полку служите… Не помните, как духи ночью целую позицию вырезали.
Я отвернулся, чтобы Малек, внезапно обернувшись, не увидал как я готовлюсь разорваться от смеха. Малек повеселил нас еще больше, побегав вдоль забора с видом сторожевой собаки, почуявшей вора за километр. Нарушая воинский этикет, стали подхихикивать даже духи, понимая, что черпаки дурят молодого летеху.
— Вроде нет никого? — встревожено спросил нас Малек, вернувшись через несколько минут с дальнего конца забора.
В устремленном на нас взгляде было столько пытливого ожидания, будто мы сейчас ему духов из кармана вынем. Видно поняв, что орден сегодня ему не заработать, лейтенант скомандовал:
— Отбой. Возвращаемся в караульное помещение.
Духи дернулись, было за ним, но Шкарупа пальцем поманил двоих наших сменщиков и знаком показал им чтобы они нас подменили.
Малек, увидев, что мы сменяемся с поста раньше времени, удивился:
— А вы куда?
На что получил исчерпывающий ответ Шкарупы:
— Так, товарищ лейтенант, пятнадцать минут до смены осталось. Чего они зря туда-сюда ходить будут?
Вдвоем со Шкарупой мы стали нести службу по полтора часа вместо двух — выходим, принимаем душ, минут сорок ля-ля между собой, а потом стрельба и ожидание тревожной группы.
23. Разгрузка артиллерийских снарядов
Апрель 1986 года.
Я совершенно точно уверен, что погибну не от душманской пули — меня погубит мой язык. Речевой аппарат у меня работает в автономном режиме, совершенно независимо от мозгов. Мозги просто не поспевают за моим языком.
Я мог бы служить живым примером того как дурная голова не дает покоя ногам — вместо того, чтобы сейчас как все нормальные люди готовиться к утреннему разводу, почистить обувь, подшить свежий подворотничок, я этим ранним и чистым утром в качестве второй зарядки бегал вокруг модуля пятой роты и нарезал уже третий круг. Следом за мной, тяжело дыша и периодически выкрикивая про меня плохие слова на русском и азербайджанском языках, безнадежно отставал старшина роты старший прапорщик Гуссейнов. В руках у Гуссейна-оглы была опасная бритва, которой старший прапорщик клялся Аллахом перерезать мне горло. Время от времени я оглядывался на грузноватого прапорщика, оценивал разделявшее нас расстояние и то ускорялся, то замедлял бег, хорошо понимая, что догнать меня Гуссейнов не сможет никогда — слишком разные у нас с ним достижения в спорте. Наша утренняя пробежка сопровождалась моим веселым смехом, который я не мог унять даже под угрозой лютой смерти от опасной бритвы. Всякий раз как только я оглядывался на Гуссейна-оглы, новый взрыв хохота вылетал из меня и запыхавшийся прапорщик оскорблял мой слух новой порцией угроз и проклятий.
Вообще-то наш старшинка не злой — нормальный прапор-старшина. У него всегда все есть и он не жмется, если подойти и попросить по-человечески. Не шкура, не куркуль, а настоящий ротный батя, хотя и старше нас только на десять лет. Гуссейн-оглы никогда не поднял бы на меня руки, даже не посмотрел бы хмуро в мою сторону, если бы не мой совершенно непривязанный язык.
Утро.
Подъем.
Туалет.
Зарядка.
Завтрак.
Ничего нового — все как всегда.
После завтрака я пришел в модуль и черт меня понес в умывальник. В умывальнике над раковиной наклонился голым торсом старший прапорщик Гуссейнов и брился, глядя в небольшое карманное зеркальце. Обернувшись на шум моих шагов, Гуссейн-оглы намылил шею и протянул мне "опаску":
— Сделай мне окантовку, пожалуйста.
Просьба была самая обыкновенная — военнослужащий должен иметь не только аккуратную прическу, но и окантовку над ушами и на шее. По мере отрастания волос мы, во время умывания, просили соседа "подравнять", чтоб встать в строй и выглядеть при этом более-менее прилично. Ничего сложного в этой процедуре нет — десятки раз я уже делал окантовку своим сослуживцам и десятки раз сослуживцы делали окантовку мне. Но на смуглую шею Гуссейна-оглы я уставился с той же задумчивостью, с которой Пигмалион глядел на кусок мрамора, прежде чем начать вытесывать из него свою Галатею.