Ответ Адика я не услышал. Я упал с башни под бэтээр и повалился между Шкарупой и Мартыном.
— А-а-а-а! — орал я, будто меня ужалила фаланга, — О-о-о-о-о!
Пацаны отодвинулись от меня как от одержимого бесом. В их глазах неудовольствие оттого, что побеспокоили их отдых после лазания по горам, сменилось сначала интересом, а потом желанием побрызгать меня святой водой, слитой хоть из радиатора.
— Ты чего? — спросил меня Шкарупа.
— О-о-о-о-о! — отвечать я не мог. Я плакал и катался с боку на бок, — А-а-а-а-а-а! Арнольд!
Олег вынул из панамы косяк, взорвал его и пустил по кругу. Только когда ядовитый дым проник в мои легкие, а в голову вонзились холодные спицы, меня отпустило и я ослабел. Икая от пережитого смеха, я рассказал пацанам о предложении Адика попить тормозухи и передал ответ нашего тормоза-литовца.
— Это еще что… — осклабился Олег, — пока вас не было Арнольд не такое выдавал.
— Не такое? — прищурился я.
— Оу, Арнольд! — крикнул Олег в сторону десантного отделения.
— Да? — откликнулся через минуту невозмутимый богатырь.
— Сюда иди, душара!
Еще через минуту из десантного показался пыльный сапог, потом другой, затем длинные ноги в грязной подменке и, наконец, выполз весь Арнольд. К моменту появления клоуна на арене возле нашей ласточки косяк был докурен и чарс унес меня в страну волшебных сказок. Я приготовился смотреть и слушать благосклонно и доброжелательно.
— Ты, Арнольд, чем на гражданке занимался? — начал допытываться Олег.
— В политехе учился. На химфаке, — после обязательной паузы ответствовал молодой воин.
— Какой курс?
Снова пауза.
— Четвертый.
— А скажи нам, Арнольд… Почему сахар в воде растворяется, а в бензине нет?
Арнольд ответил. Рассудительно, глубоко и со знанием дела он объяснил нам почему сахар, который охотно растворяется в воде не желает растворяться в бензине. Я служил уже второй год, да и в армию призвался не из училища культуры, а из простецкой рабочей среды, далекой от изящной словесности. Я уже много знал от людей разных нехороших и туалетных слов, но даже на губе я не слышал такой гнусной, изощренной и отборной ругани. Разменявший третий десяток и умудренный книжным знанием библиотеки Вильнюсского государственного университета, рядовой четвертого взвода пятой роты Арнольд Шимкус обрушил на своих боевых товарищей, то есть на нас, чистых в помыслах, девятнадцатилетних наивных и доверчивых черпаков, только вчера спустившихся с гор, какие-то непонятные и доселе неведомые заклинания: "валентность", "диэлектрики" и тому подобную не нужную нам невоенную галиматью. Дико, дико было слышать ученые речи, лежа на матрасе под бэтээром в предгорье близ Пули-Хумри в середине четырнадцатого века по мусульманскому календарю! Возвысившись над нами, распахнувшими рты и души навстречу его словам, над матрасами, на которых мы лежали, над тремя пулеметами у нас в ногах, Арнольд с одухотворенным лицом библейского пророка вещал известные только ему слова, по которым из всего экипажа соскучился только он один.
Окончить он не успел. Концовка потонула в реве, переходящем в стон с подвывом. Так я не ржал еще никогда в жизни. Наверное так ржали бы молодые идиоты, за неуспеваемость отчисленные из ПТУ, которые в обычном для себя подпитии случайно оказались на лекции по античной философии. Все умные, но непонятные слова были здесь и сейчас настолько ненужными и неуместными, что без смеха их слушать было невозможно — я-то точно знал, что в этих горах мой пулемет умнее ста ученых академиков и меня одного достаточно для того, чтобы заткнуть за пояс всю Академию Наук СССР.
Это — Афган.
У нас тут свои академии.
25. Антракт
День клонился к вечеру, солнце уже ушло за горы и скоро, я это знал, наступит темнота. Мы с Мартыном сидели, привалясь спинами к колесу ласточки, Шкарупа готовил ужин, Олег "рубил фишку" на башне, духи отсыпались в десантном, чтобы не спать ночью на посту, Саня чистил свой пулемет из которого не сделал ни одного выстрела после выезда из полка. Чарс мало-помалу выветрился из моей головы и на его место прилетела мысль, на которую сам того не ведая меня навел Арнольд. Мысль была неприятная — от нее начинало чесаться между лопаток.
"Второй год мы оторваны от своих домов. Второй год мы живем какой-то нереальной жизнью, которой не живут наши сверстники. Второй год — служба, строй, форма, оружие…"