Я взял за приклад свой ПК, стоящий на сошках у меня в ногах, и пододвинул к себе, чтобы был ближе.
"Мы ходим на войну и не замечаем того, что идем на войну — лишь бы из полка смотаться. Адам с Лехой в Айбаке у нас не патроны приходили просить, а сахар на брагу. И никто с роты не просил патроны, все просили сахара, всем хочется праздника, даже на войне. Нет, на войне даже острее хочется праздника…"
Мысль о том, что старшина намылит мне загривок за растранжиренный сахар выскочила, как злой разбойник из-за угла, но получив от моей беспечности щелчок по носу, спряталась обратно и затаилась до поры.
"Вот только тупеем мы на войне. Мы все катастрофически тупеем в этом долбанном средневековом Афгане. Тупеем и грубеем. Когда сегодня вертушкой снимали двоих наших пацанов, я порадовался не тому, что они остались живы, а тому, что их или их рюкзаки не придется нести на себе. Хотя за то, что их не убили я тоже порадовался…"
Когда грузили пацанов в вертушки, я смотрел вниз, туда где стояла броня, с тоской думал, что до нее добрых семь километров пути, на котором черт ногу сломит, и жалел, что ранили не меня — нести на себе рюкзак, броник и пулемет у меня уже не было сил.
"Давеча Арнольд нам рассказывал какие-то умные вещи, а мы ржали как безумные. А ведь он ничего смешного, в сущности, не говорил. Если бы то же самое он говорил не обкуренным черпакам, а в своем гражданском универе, никто бы из студентов и не подумал смеяться. Наоборот, все бы выслушали его очень внимательно. А он перед нами на полном серьезе. У него даже глаза изменились. Сразу видно, что пацан из интеллигентной семьи. Никакой он не тормоз. Он просто еще молодой и не понимает нашей жизни. Не понимает и пока не может понять. Он еще не ожесточился. Он пока еще нормальный, "только с КАМАЗа". Выходит, что это он — нормальный, а мы — уже нет. Мы — одуревшие от войны и чарса придурки. Не люди даже, а черпаки Советской Армии".
Вслух я эту мысль выразил гораздо короче:
— Не нужно таких людей в армию призывать.
— Верно, — Мартын понял, что я говорю об Арнольде, — Мы-то кто? Мы — ВанькЗ. Нам-то служба — тьфу и растереть. А вот умных в армию призывать не нужно. Тем более — студентов.
— Ну и что? — вставил с башни свое слово Олег, — мы после службы тоже можем поступить. Я, например, в ташкентский автодорожный собираюсь поступать, а ты, Сэмэн?
— Не знаю, — подумал я вслух, — может на матфак пойду. У меня по математике в школе пять было. Мартын, ты куда после армии поступать будешь?
— Тю, — осклабился Мартын, — чи я сказився? Нам со Шкарупой тильки волам хвосты крутить. Ось, дывысь, Сэмэн: Адам з Лёхой до нас идут.
Подошли пацаны со старшего призыва. Лень было подниматься, чтобы поздороваться за руку. Адам с Лехой сверху вниз посмотрели на нас без осуждения и сказали:
— Пойдемте, мужики. Готова.
То, что готова была бражка, пояснять не было необходимости — сахар-то они у нас просили не для того, чтобы с ним чаёк попивать. От "черпаческого" бэтээра 350-2 мы пошли к "дедовскому" бэтээру 350-1. Деды жили покучерявей нас: и масксеть побольше нашего обрывка будет, и гитара у них есть, и вообще… Зато на нашей ласточке есть Утес и бакшишный ящик из-под него!
Первое отделение четвертого взвода принимало в гостях второе отделение. Аскер вытащил из движков термос и спустил его к нам вниз. У Лехи в руках появилась кружка, он зачерпывал из термоса и подносил каждому по кругу:
— Давай, не микрофонь.
— Ну, — произносил тост выпивающий, — будем, мужики.
После первого круга Адам достал два косяка и вверх потянулись терпкие дымки конопляной вони. Леха снова открыл крышку термоса.
"Господи! Хорошо-то как! Только вчера мы умирали от усталости, спускаясь с этих чертовых гор. Три ночи я спал на подстеленном бронежилете, а сегодня буду спать на мягком матрасе, пусть и не восемь часов, а только пять. Вкусная бражка у них получилась. И по шарам дает хорошо. А еще хорошо, что ненужно сегодня никуда идти и тащить на себе рюкзак, броник с каской и пулемет. И не будет никакой стрельбы. Сегодня — отдых. Сегодня — гуляем".
Мне поднесли вторую кружку и после того, как я выпил, Адам протянул мне гитару:
— Сбацай, Сэмэн.
Гитару он мне дал как раз вовремя — во мне уже проснулся певец и композитор.
Высока, высока над землей синева
Это мирное небо над Родиной.
И простые, но строгие слышим слова:
"Боевым награждается орденом".