Запел я песню, которую услышал и перенял совсем недавно.
Защищая все то, чем мы так дорожим
Он ведет этот праведный бой.
Наше счастье и труд, нашу мирную жизнь
Защищая от смерти собой
Подхватывали пацаны припев.
Когда песня кончилась уже стемнело и возле бэтээра первого отделения стало что-то много народу — подошли пацаны с других экипажей. Леха полез, было, наливать вновь прибывшим, но те отказались:
— Мы по делу.
И тут же пояснили по какому:
— Пойдемте, пацаны, у нас тоже созрела. Леха, Адам, одолжите гитару на вечерок.
Приглашение относилось к нашему экипажу, который так щедро раздаривал старшинский сахар в Айбаке. Ну и согласно законов гостеприимства, а так же поминая о том, что долг платежом красен, мы были приглашены на те машины, в чьих движках были спрятаны термосы с поспевшей брагой. Гитара была одолжена и я продолжил свой сольный концерт уже под другой масксетью.
В роте — двенадцать машин. Брагу не ставили только в нашей и в командирской. И везде одно и то же: брага, косяк с чарсом, гитара, песня. Я не помню, смогли ли мы обойти все десять гостеприимных экипажей, потому, что память отключилась после третьей песни. Саня Андрюхов с нами не пошел, а от Адама и Лехи он вернулся на нашу ласточку, так как ему нужно было заступать на пост. Следовательно от бэтээра к бэтээру передвигались только черпаки — я, Олег, Шкарупа и Мартын. С автопилота я перешел на ручной режим управления только тогда, когда в темноте смутно увидел свой бэтээр и Арнольд, сидевший на посту, окликнул нас:
— Стой, кто идет?
Вместо ответа я запел:
А у разведчика судьба порой
Коротка, как рукопашный бой.
А небо синее над головой
И до звезд достать рукой.
Черпаки развеяли у Арнольда всякие сомнения в том "кто идет", "откуда и куда идет", подхватив припев:
А ты прислушайся: летят-гудят
Трассера по тишине ночной…
Красивейшая южная ночь!
Полная луна поднялась из за гор, очертив верхушки ломаным серебряным галуном. Выше этого серебряного галуна — темнота, утыканная голубыми звездами размером с вишню. Ниже — тоже темнота, только глухая, беспросветная, жуткая. Вокруг луны яркий бледно золотистый нимб, затухающий к краям и под этим золотистым свечением матово поблескивает броня бэтээров перед которыми черными силуэтами прогуливаются часовые.
— Арнольд, сейчас по башке получишь! — предупредил Шкарупа.
— Да ладно тебе, — вступился я за Арнольда, — нормальный пацан, не спит, службу тащит.
— Кузнецу надо по башке дать, — решил Мартын.
— На фига?
— Потому, что он — козел. Он мне два наряда вне очереди обещал дать.
Спьяну все согласились, что наш командир взвода — козел, и если и давать кому-либо по башке, то только ему. Сказано — сделано. Мы пошли на бэтээр Лехи и Адама и стали кулаками колотить по броне.
— Чего надо? — спросил часовой Аскер.
— Зови командира взвода — разговор к нему есть.
Не успел Кузнецов вылезти из десантного отделения, как без долгих предисловий получил от Шкарупы с левой в клюв. Мы с Олегом и Мартыном тоже вдарили по паре раз и прапорщик сник. Удовлетворенные мы пошли обратно к своему бэтээру, но вскоре туда подошли четыре командира взвода с избитым Кузнецовым во главе. Четверо здоровых и трезвых быстро и больно наказали четверых расслабленных и пьяных. У меня из разбитого носа шла кровь, но быть битыми мы не собирались.
— Стойте тут, — я показал нашим обидчикам место возле бэтээра и побежал собирать пацанов.
Шкарупа с Мартыном тоже побежали их собирать. На крик "шакалы солдат бьют!" к нашему бэтээру подвалило человек двадцать нетрезвых пацанов и нет сомнения, что мы бы закопали четверых взводных прямо на этой же стоянке под Хумрями, но на шум прибежал Бобыльков. Ротный оценив фингалы под глазами у Кузнецова и кровь, текшую из моего носа, сказал:
— Всем спать. Разбираться завтра в полку будем.
Ротного уважали все и его слово было законом. Через минуту возле нашего бэтээра не было никого, кроме двух часовых.
Утром снимались в полк. Полковая колонна медленно вытягивалась в нитку.
Гуссейн-оглы сел на наш бэтээр и пальцем подманил меня:
— Где сахар?
— Какой такой сахар, товарищ прапорщик? — хлопнул я ресницами.
Но старшина в армии служил тоже не первый год и был в состоянии сложить два и два: пропал ящик сахара, а в последнюю ночь перед окончанием операции вся рота перепилась в хлам, до мордобоя.