— Показывай, — вместо "доброе утро, товарищ сержант" хмуро буркнул обворованный нашим экипажем Гуссейн-оглы.
В спальном помещении старшина застал идеальный порядок, одеяла, застеленные "кирпичиком", подушки, установленные поверх одеял "треугольником", единообразно повешенные ножные и лицевые полотенца и табуреты, выровненные в одну линию в проходе. В Ленкомнате он наблюдал абсолютную чистоту, столы и стулья, установленные по нитке и подшивки газет лежавшие строго на углу столов. На расстоянии пять метров от модуля им не было обнаружено ни одного окурка, ни одного фантика, ни одной пачки из-под сигарет. По мере передвижения от объекта к объекту, брови старшины возвращались на свое привычное место, а после того, как он в ротном умывальнике был ослеплен горящим золотом надраенных брючными ремнями кранов, его брови переместились на то место, откуда на моей голове начинали расти волосы.
— Ну ты дае-е-ешь, Сэмэн, — протянул старший прапорщик.
Готов спорить, что Гуссейн-оглы не видел такого порядка в роте с тех пор, как пресек Амударью. Поэтому я с видом трудолюбивого скромника, молча развел руки и пожал плечами. Я лично — ни в одной роте ни до, ни после не видел такого ослепительного порядка и не добивался его наведения. Не зверь же я в самом деле. Суровое старшинское сердце дрогнуло и старший прапорщик стал смотреть на наш экипаж гораздо добрее.
За две недели дух состав научился наводить такой порядок всего за час и даже успевал высыпаться.
Две недели я, Елисей и Шкарупа жили обособленной от остальной роты жизнью суточного наряда.
Две недели мы тащились в этом наряде и тоже умудрялись высыпаться.
Через две недели нас амнистировали — рота выезжала в Балх на реализацию разведданных, а на операции берут всех, кто нужен. Даже с губы освобождают условно-досрочно.
Больше я дежурным по роте не ходил до конца службы.
26. Шакалы
6 мая 1986 года. ППД. Ташкурган. ДРА.
Вчера провожали Полтаву. Первая отправка в Союз.
На разводе Сафронов выкрикнул фамилии дембелей, которым надлежало явиться на плац для отъезда в СССР. С нашего батальона в число дюжины счастливчиков попали Полтава, замок разведвзвода и старшина-срочник из четвертой роты Алик. Интересно, почему половина азербайджанцев в полку — Алики? Других имен себе что ли не придумают? Впрочем, Алик из четвертой роты пацан был и в самом деле незаурядный — не всякого срочника поставят старшиной. Накануне я угорал с этого Алика. За какой-то надобностью я поперся в соседний модуль четвертой роты и задержался там на целый час. Алик давал концерт и на него было смешно и больно смотреть. Алик знал, что попадет в первую партию дембелей, но свои последние сутки в Афгане переживал с большим трудом. Сразу же после утреннего развода он нацепил свою парадку, одел фуражку, взял в руки дипломат и заявил:
— Ну, я пошел домой!
Объявив о намерениях, Алик как был, в парадке и при дипломате, стал широким шагом прогуливаться через все спальное помещение от Ленкомнаты до тумбочки дневального и обратно. Горящий взор и твердый шаг напоминали метание по вольеру встревоженного тигра. Наблюдая как он уже восьмой раз, не снижая темпа, подходит к дневальному, я уже и забыл зачем шел к соседям. На койках, наблюдая за своим старшиной лежали и ржали черпаки. Духи подальше от беды выпорхнули из модуля, найдя себе занятие в парке и на территории. Деды не смеялись. Деды смотрели на Алика хмуро и с пониманием того, что всего через полгода любой из них, истомленный тоской по дому, не в силах терпеливо переждать последние двадцать четыре часа военной жизни, оденет вот так же как Алик свою парадку и станет носиться по модулю и хорошо еще, если не по всему полку.
— Алик, — спросил я старшину, — а вот ты сейчас что делаешь?
Алик вернулся от Ленкомнаты и остановился на несколько секунд, глядя на меня непонимающим взглядом.
— А, это ты, Сэмэн? — узнал он меня наконец, — Это я возвращение домой репетирую. Как я от вокзала до дома пешком пойду, чтоб родной город посмотреть.
— Алик, — снова спросил я, — а в твоем родном городе на перекрестках светофоры есть?
— Конечно!
— Ну так встань, передохни — красный горит.
Алик задумался, соображая про светофоры, потом поднял палец и радостно воскликнул: