— Возьмите, — протянул он их нам, — не за пазуху же вы будете яблоки трясти?
Леха тоже сходил на броню и принес нам автомат:
— Куда вы с пулеметами?
В самом деле — с пулеметами воровать яблоки было несподручно. Еще два автомата для Мартына и Шкарупы одолжили у Адика и Арнольда.
Впятером, вооруженные вещмешками и автоматами, мы двинули к тому дувалу, на который указал нам Адам. Дувал как дувал — такая же пыльная глиняная стена как и все остальные дувалы в Афгане. Высота — с человеческий рост. Но зря, что ли, нас гоняли по полосе препятствий на норматив? И зря, что ли, на этой полосе есть снаряд "двухметровый забор", который солдат Ограниченного Контингента учат перелетать в одно касание?
В одно касание мы оказались за дувалом. Тихо тут, спокойно. Редкая травка зеленеет на желтом глиноземе, который в Афгане вместо нормальной земли. Дюжины две невысоких яблонь ветками качают. Арычки неглубокие прокопаны между ними, чтобы дать воде ход к корням. А на ветвях у них — яблоки! Некрупные, но уже желтые и с первого взгляда понятно, что сладкие.
А у нас — авитаминоз!
Мы вместо яблок в полку лук репчатый жрем не пуская слезы, только жопку и хвостик выплевываем.
А тут — яблоки!
Сколько себя помню — мы с пацанами раскулачивали дачников. Лет с шести. Проживали мы с матушкой на Юго-западе, на самой окраине Саранска и дачи начинались прямо за соседней пятиэтажкой. Наша дворовая команда во главе с более опытным пятиклассником просачивалась через заборы и набивали пазухи яблоками и сливами. Сезон стоял с июня и по октябрь — от первой тепличной виктории до антоновских яблок. Малина, вишня, смородина — ничего из этих ягод никогда не покупалось у бабушек. Все честно бралось с "наших дач".
В средних классах мы уже сами стали водить малышей на дачные прогулки, а в старших стали относиться к своим походам по дачам как татаро-монголы к набегам на Русь и с той же продуманной основательностью. У одного пацана из нашей компании был "шестьдесят девятый газон". Черт его знает какого года выпуска он был, но машина была — железная. И по проходимости и по крепости кузова. Мы грузились в него всей кодлой вместе с сумками и авоськами и ехали по дачам. Возле той, где яблоки были на вид вкуснее остальных газон останавливался и сдавал задом, роняя ограждение. Мы считали, что в свои шестнадцать лет уже несолидно лазить через заборы и степенно перешагивали поваленные штакетины. Начинался неспешный сбор чужого урожая. Еще каких-нибудь пару лет назад крик "атас, хозяин!" сметал нас вихрем и мы приходили в себя уже за километр от места преступления. Теперь если хозяин или посторонний мужик заставал нас на участке, то мы не прерывали своего занятия, а спокойно спрашивали:
— Тебе чего, мужик?
Нас — шестеро крепких пацанов. Он — один или с другом. Двое прокуренных сорокалетних папиков в запузыренных трико. Место — нелюдное. До ближайшей остановки — три километра. Никто ни за кого не заступится, не надейся. Хозяин дачи, не найдя способов воздействия на молодых шакалят, утирался и шел обратно в садовый домик.
Одного только мы боялись — визгливых женщин. Только они одни могли нас спугнуть.
Я рассчитывал на то, чтобы вернуться к броне максимум через пятнадцать минут, чтоб нас не хватились еще до того, как колонна тронется. Поэтому, работал шустро — одно яблоко в два укуса отправил пережевываться в рот, а двумя руками обрывал яблоки и скидывал их в вещмешок, который подставил и держал Мартын. Запасаясь витаминами мы не переставали вести наблюдение по сторонам и, главным образом, за прутиками антенн над дувалом. Если антенны не качаются, значит и броня на месте. Ну, точь-в-точь как на гражданке:
Поспели вишни в саду у дяди Вани.
У дяди Вани поспели вишни.
А дядя Ваня с тётей Груней нынче в бане,
А мы под вечер погулять как будто вышли.
Какой-то нехороший звук оборвал сбор афганского урожая. Мы посмотрели в сторону источника звука и увидели сначала маленькое черное пятно, которое плыло в нашу сторону и издавало звуки. Через несколько секунд пятно приблизилось в нашу сторону и материализовалось в маленькую старушку, одетую во все черное с ног до головы. Вообще-то афганки стареют рано — в тридцать лет они выглядят как наши бабы в шестьдесят. Но этой сморщенной и скрюченной бабульке на вид было лет триста. Морщины на ее лице были глубокими и частыми как на сгнившем яблоке, а лицо еще темнее. Не лицо, а кора дуба. В маленькой сухонькой лапке бабулька держала дрын раза в три выше себя. И вот это маленькое страшилище, одетое во все черное, несется на нас, размахивая дрыном как Смерть косой, вайдосит во весь голос так, что ее слышно не то что в этом крохотном саду, но и в голове колонны, зыркает со своего печеного яблока злющими буркалами и явно нам не радо.