Впрочем, от бородатых смельчаков существуют "сигналки" и "противопехотки". Камыши, должно быть, укреплены "МОНками" и сигнальными минами. Ночью проще простого сорвать растяжку и получить порцию металлических шариков в брюхо. Но все равно — служить на такой позиции жутко.
Интересное существо — человек. Даже если и сам находится по уши в киселе, то все равно найдет того, чье положение еще хуже, чем у него самого. Я не позавидовал пацанам, стоящим на позиции под Багланом, не подумав о том, что возможно эти пацаны, взглядом провожая нашу колонну, не позавидовали никому из нас.
Долина все расширялась и расширялась пока, наконец, горы впереди нас не встали стеной. Выход из долины был похож на узкое горлышко бутылки. Горы справа и слева подошли почти вплотную к дороге, а сама дорога стала заметно забирать вверх. Когда подъехали к стене гор стало видно, что никакая это не "стена". Просто левая гряда вошла высоким гребнем в речку и выгнула ее в нашу сторону. Речка понизу дугой обтекала этот гребень и дорога, идущая почти параллельно ей, тоже делала дугу вместе с руслом. Зато правая гряда шагнула вплотную к бетонке и нависла над нашей колонной, уходя почти отвесно вверх. Дорога пошла вверх все круче и лепилась к правой гряде все теснее. Левая кромка все мельчала, мельчала и все-таки оборвалась вниз вертикальным обрывом.
Мы въезжали на перевал. 1700 метров над уровнем моря.
Крутой склон высокой горы был стесан и по нему была пробита двухполосная неширокая дорога. Справой руки метров на восемь вертикально вверх уходила осыпь, стесанная прокладчиками дороги и выше этой осыпи гора уже более мягко клонилась к вершине. Слева был вертикальный обрыв и чем дальше мы въезжали на перевал, тем глубже он становился.
Нет, я не вспотел от страха и волосы не шевелились у меня на голове от ужаса. Я вспотел от жары и волосы шевелились от встречного ветра. Но жутко было смотреть на мир сверху вниз. Далеко внизу, метрах в восьмистах под нами, лежал кишлак и нам сверху, как с самолета, были хорошо видны желтые квадратики полей и глиняные халупы аборигенов. Дехканин с мотыгой казался не больше козявки. Метрах в трехстах под нами пролетело четыре голубя и было непривычно и странно наблюдать летящих птиц сверху. Погода в Афгане всегда стоит ясная, в воздухе сухость, ни капли влаги и видно на десятки километров вокруг без всяких искажений, если не считать миражей, которых тут тоже хватает. Птиц было видно совершенно отчетливо: вытянутые вперед как у пловцов шеи, лежащие на курсе клювы и даже растопыренные при взмахе перья на крыльях.
Ненормальный, перевернутый мир — в котором можно смотреть на высоко летящих птиц сверху. Наверное, водолазы испытывают те же чувства, глядя на рыб снизу.
Я набрался мужества и посмотрел вниз. Внизу тянулась ржавая цепочка того, что осталось от техники, слетевшей с обрыва — ржавые рамы грузовиков и обгорелые корпуса брони. Не смотря на жару, холодок прошел по спине и я вцепился в люк и напружинил ноги, готовясь к тому, что если Адик вдруг как-то "нет так" вильнет рулем, покинуть броню в экстренном порядке. Но Адик рулем не вертел и скоро дорога стала спускаться с кручи. Перед нами открывалась новая долина, шире прежней — мы подъезжали к Кундузу.
В Кундузе стоял штаб нашей дивизии, дивизионные службы и гвардейский мотострелковый полк. Я прикинул, что на всем пути от Хумрей до Кундуза по нам не было сделано ни одного выстрела и понял, что пока мы воевали под Айбаком и Хумрями, Кундузцы тоже не сидели без дела, а чистили для нас дорогу. Спасибо им за это — это по-товарищески так поступить.
Наш бэтээр был предпоследний в колонне и мы должны были в случае поломки взять на буксир отставших. Но все машины дошли до Кундуза без поломок. Если учесть, что больше половины машин в полку выработали по два-три ресурса, то нашими техниками и водителями можно гордиться!
До самого Кундуза мы не доехали: колонна уткнулась в редкие сосны и повернула направо.
Честное слово — самые настоящие сосны! Пусть они стояли не так часто как в настоящем бору в котором я собирал маслята, но они были точь-в-точь как те сосны, что растут в нашей деревне, где я гостил каждое лето у бабули с дедом. Жара — полтинник. Сосна — дерево северное, прохладу любит. От сумасшедшей жары несчастные деревья выдавали тройную порцию смолы и такой дух шел над колонной, такой домашний дух!..