В голову полезли невоенные мысли о доме и я, помахав соснам, отвернулся от них смотреть вперед и глотать пыль от передних машин, потому, что бетонка в этом месте кончилась и мы въезжали на какой-то пригорок. Скорость упала до нормального человеческого шага — Дружинин собирал колонну. Поднявшись на пригорок, мы поравнялись с неким военным объектом за провисшей колючей проволокой. Военный объект состоял из двух ЦРМок, поставленных под углом друг к другу. В основании угла стояла большая емкость из той резины, которая идет на автомобильные камеры. Емкость была высотой почти по пояс. В нее была налита вода и из нее торчал шланг, подающий эту воду, а в самом резервуаре весело плескалось человек шесть пацанов, в которых и без формы легко можно было признать солдат срочной службы.
Эх, разрешили бы мне!.. Уж я бы из того резинового лягушатника до ужина бы не вылез…
— "Черный тюльпан", — повернулся к нам Акимов и указал рукой на ЦРМки.
"Черный тюльпан" — это дивизионный морг. У нас в полку не было морга — всех погибших возили на вертушках сюда, в Кундуз. Тут их мыли, одевали в парадки, укладывали в гробы и вместе с гробами запаивали в цинковые контейнеры. Отсюда цинки разлетались по всему Союзу на обычных военных самолетах — никаких траурных цветов на фюзеляжах тех самолетов не было. Сегодня летуны возят заменщиков, завтра — комиссию, послезавтра — гробы. Работа у них такая — грузы и пассажиров возить в Союз и обратно.
Я представил, как вот эти самые пацаны, которые сейчас, смеясь и прикалываясь друг над другом, плещутся на нашу зависть в холодной воде посреди афганского зноя, своими руками моют растерзанные, грязные тела погибших на операциях пацанов. Как на пропитанный трупной смердью цинковый стол кладется недвижимое тело в окровавленных лохмотьях и стоптанных ботинках. Как лохмотья срезаются ножницами, убитый остается совершенно голый, с рваной раной в боку или голове и его начинают окатывать из того самого шланга, из которого сейчас вода льется в резиновую емкость, охлаждая разгоряченных работой санитаров. Потом, дав убитому обсохнуть на сквозняке, его кое-как, наскоро, обряжают в казенную парадку и кладут в казенный гроб. Заколачивают крышку и к крышке сверху прибивают форменную фуражку.
Всё!!!
То, что еще вчера было солдатом, человеком и чьим-то сыном, стало готовыми к отправке консервами.
Досрочный дембель!
То горе, которое завтра внесут в чью-то квартиру, та непреходящая душевная боль которая вырвется наружу криком внезапно и рано постаревшей матери и пеленой не пролившихся слез застелет глаза поседевшему в пять минут отцу — это горе рождается тут, в двадцати метрах от меня, рядом с радужными брызгами и веселым гомоном бассейна.
В "Черном тюльпане".
Я пытался угадать кто из этих веселых санитаров завтра, покинув ненадолго свое место в бассейне, будет окатывать меня из шланга? Этот или вон тот? Не бывает войн без убитых и, значит, завтра сюда одного за другим начнут привозить трупы пацанов и офицеров нашей дивизии.
"А эти", — я снова посмотрел на санитаров, — "будут так же весело, как ни в чем ни бывало, плескаться в бассейне, будто и нет никаких трупов за рифленым металлом ЦРМок. Как можно радоваться жизни в двух шагах от убитых?!".
В армии не выбирают место службы и должность. Приказали бы мне — и я бы точно так же мог сейчас сидеть в холодной воде, выбивать руками брызги и глядеть вслед "посторонней" колоне, пылящей мимо меня, и угадывать кого именно из сидящих на броне буду завтра окатывать из шланга.
"Бр-р!" — меня передернуло, — "Слава Богу, что я служу в пехоте, а не в "Черном тюльпане"!".
Адик, услышав про "Черный тюльпан", наддал газу и обогнал два передних бэтээра, уводя нашу ласточку от этого проклятого места.
Не положено самовольно менять свое место в колонне, но суеверие сильнее дисциплины.
Показалась длинная "взлетка", обнесенная колючей проволокой. На ней стояли три "Антонова" с выключенными двигателями. Проехав до конца взлетки, наш бэтээр встал вместе с колонной. Получив от Акимова подзатыльник, Адик отогнал ласточку на прежнее место на две машины назад. Сколько будет стоянка — никто не сказал. Никто не сказал: ночуем мы в Кундузе или едем дальше. Пацаны попрыгали с брони и приступили к тому действию, которое начинается прежде всего после остановки колонны — оправке. Образовалась километровая цепочка "писающих мальчиков".
"Черт возьми! Команду разложить костры тоже никто не давал", — я был недоволен нераспорядительностью командиров, — "что нам теперь — сухпаем давиться?"
Два хохла, Мартын со Шкарупой, пробили дырки в банках с кашей, расставили восемь штук прямо на дороге перед носом машины и двумя огнями разогрели наш поздний завтрак. Акимова вызвали по рации, но мы ему оставили мягкого хлеба и одну разогретую банку — остынуть на такой жаре она все равно не сможет даже за час.