Меня затошнило и противно засосало под ложечкой. Та дрожь, которая била меня с момента начала обстрела из мелкой сделалась крупной дрожью и мне захотелось сейчас же, немедленно, прямо тут, пока не отъехали от раненого пацана, совместить прицельную планку и мушку моего пулемета под чалмой бородатого и скосить его одной длинной очередью. Как дать-дать-дать-дать-дать по нему, прямо в лобешник, не снимая пальца со спускового крючка, чтобы башка лопнула как кокосовый орех и чтобы увидеть как она разлетелась. Так и не найдя цели, я стал лупить через дувалы по окнам.
Колонна остановилась.
Акимов, который не снимал шлемофона с того момента как мы только стали втягиваться в Талукан, скомандовал Адику:
— Стой! Разворачивайся!
Зря наговаривают на молдаван в анекдотах — Адик сразу сообразил как быстрее развернуть длинный бэтээр на узкой улочке кишлака.
— Держись, мужики! — крикнул он нам и, воткнув заднюю передачу, всей мощью движков вогнал нашу ласточку кормой в дувал. Слежавшаяся глина не выдержала массы тринадцати тонн металла и бэтээр вошел в дувал по десантные люки. Один движок заглох, но Адик тут же включил его и пока двигатель надсадно завывая пытался завестись, наш водила уже воткнул первую передачу и выворачивал в обратном направлении. Впереди и сзади нас, ломая дувалы, разворачивались боевые машины.
До меня стало доходить, что стрелять из пулемета по окнам хибар дело увлекательное, но глупое: ни в кого я там не попаду. А раз так, то зачем бы мне патроны зря переводить? Патронов мне не жалко, но ленту вместо меня заряжать никто не будет, а снаряжение ленты патронами занятие скучное.
Стараясь не обжечься об ствол, я сунул свою "виолончель" в десантное и сам полез следом. Покопавшись в боеприпасах, я вытащил нераспечатанную пачку осветительных ракет и вместе с ней снова вынырнул наружу. Разорвав зубами полиэтилен, я вытащил из пачки одну ракету:
"Раз они такие козлы, то мы их за этот обстрел накажем".
Обычно осветительная ракета запускается вверх, но сегодня мне были важны не осветительные качества. Левой рукой я направил трубку ракеты в сторону ближайшего дувальчика, за которым желтело и колосилось небольшое поле спелой пшеницы.
"Будет справедливо, если душманы посидят в этом году без хлеба", — решил я и правой рукой дернул за шнур.
Комок огня фыркнул, вылетел из трубки, влетел в поле и запрыгал между колосьев, брызгая яркими огненными искрами. Сухие спелые колосья принялись, и над полем появился первый серый дым. Показались язычки неяркого пламени. Пятно огня стало расползаться, а осветительный заряд еще продолжал прыгать по ломаной траектории и сеять новые очаги возгорания. Судьба этого урожая была решена, и следующую ракету я запустил в поле по другую сторону бэтээра. Осветительный заряд, точно так же как и его предыдущий собрат из той же пачки, влетел через дувал в поле и как взбесившийся хомяк стал скакать между колосьев, поджигая сухие стебли и листья. Показался серый дым, заплясали оранжевые огоньки пламени, и я с большим удовольствием подумал, что и с этого поля душманам в этом году урожая не снимать.
Через минуту отовсюду потянуло гарью: не я один стрелял по хлебу. Вся колонна повытаскивала осветительные и сигнальные ракеты и выжигала поля справа и слева от себя. Пацаны, у которых на автоматах стояли подствольники, развлекались тем, что запускали гранаты в окна и двери халуп. Башенные стрелки из КПВТ рушили дувалы и халупы. Колонна выползала из Талукана и вдоль ее пути появлялась широкая полоса пепла и осыпавшейся глины. Поля превратились в гарь, дувалы в пыль.
Выбрались мы, кстати, гораздо бодрее, нежели въезжали.
Все по той же ложбине колонна выкатилась наверх, на плато и стала оцеплять кишлак по краю обрыва. Километрах в пяти-шести от нас к кишлаку подъехал какой-то полк, но нельзя было разобрать — Кундузцы это или Хумрийцы. Этот полк тоже стал оцеплять Талукан. Наша колонна поехала по краю обрыва и, словно линейные на параде, вдоль обрыва останавливались бэтээры, соблюдая дистанцию в сто метров.
Так как мы шли в конце колонны, то остановились одними из первых. Сзади нас остановилась бэрээмка второго разведвзвода, а впереди "дробь первый" Адама и Лехи. Между бэрээмкой и "дробь первым" было метров двести расстояния, посередине которого и остановился наш геройский экипаж. Акимов спрыгнул с брони на землю и подошел к краю обрыва. Я пошел следом за ним, но ничего нового там не увидел: все тот же пыльный длинный кишлак, немного разрушенный нашей колонной.