— Вот тут, — Акимов ткнул пальцем в край обрыва, — и окапывайте.
— Прямо на краю? — переспросил я.
В соответствии с Боевым Уставом Сухопутных войск место капонира для нашей ласточки было не над обрывом, а, по крайней мере, в сотне метров от него.
— Прямо тут, — подтвердил замкомроты, — только, мужики, копайте с уклоном. Чтобы башенные пулеметы можно было на кишлак навести.
— А индивидуальные? — продолжал донимать я вопросами офицера.
Акимов поозирался по сторонам и скомандовал:
— Утес на полста метров влево от машины. Первый пулеметчик — двадцать метров влево. Второй пулеметчик двадцать метров справа. Третий пулеметчик тридцать метров справа. Окопы для стрельбы с колена. Бруствер окопов — по краю обрыва. Выполняйте.
"Кому что не понятно? Есть выполнять! Наш экипаж блокирует Талукан по фронту восемьдесят метров. Четыре пулемета плюс два башенных, плюс акимовский АКС-74. Итого семь стволов. Нам хватит. Слева поддерживает разведка, справа — первое отделение нашего четвертого взвода".
Я не стал говорить этого вслух, но, вытаскивая из десантного новенькую лопату, все же отметил для себя, что на операциях я становлюсь гораздо исполнительнее, чем в полку.
Нравится ли мне воевать?
Я не знаю.
Какому нормальному, психически здоровому человеку может нравиться воевать?
Но мне ездить на операции как-то интереснее, чем сидеть в полку. Ну какая развлекуха в полку? В караул сходить, отстоять на посту? Тактика с огневой на полигоне? Фильм по вечерам?
В караул я уже находился, еще успею настояться на своем любимом пятом посту. Тактика и огневая у меня уже поперек горла стоят. До того настрелялся по мишеням, что ни одного лишнего патрона уже выпускать не хочется. Выполнил упражнение четырьмя патронами — и сажусь чистить пулемет. Фильм не каждый день и все больше "про войну". "Про любовь" редко крутят, да и то, я их уже видел на гражданке еще два года назад. А какой интерес смотреть на войне про войну?
Зато на выезде хоть места новые посмотришь. Интересно же! Можно торгануть что-нибудь у афганцев. Ну и питание, конечно, не такое скучное как в полку. Да и отношения на операциях проще. Хоть между солдатами и офицерами, хоть у солдат между собой. К примеру, в нашей роте редкий караул не заканчивается мордобоем. Заступаем — все хорошо. Ночь пролетает тоже тихо. Часовые на постах, старослужащие тащатся, духи летают в караулке. Все как положено. День тоже проходит отлично. Но как только караул снимается и идет к оружейке сдавать оружие, происходит какая-то фигня. Кто-то кого-то задел локтем, кто-то кому-то наступил на ногу, кто-то поставил автомат раньше соседа и сосед воспринял это как обиду. Словом непонятно откуда вспыхивала искра, усталые караульные воспламенялись как черный порох и моментально рота делилась на две неравные команды — славяне против чурок. Причем, грузины, армяне, весь Северный Кавказ и половина казахов стояли за славян, а чурок было просто больше. Чурки хватались за несданные штык-ножи, славяне — за ремни, и начиналась свалка прямо возле дверей в оружейку. Кто был инициатором драки, с кого всякий раз начиналось побоище — определить было невозможно. И причина для драки была не важна — нужно было выпустить накопившийся пар — пацаны этот пар выпускали, используя к тому любой предлог, малозначительный в другой обстановке. Через минуту или две драка стихала так же внезапно как и начиналась. Как по команде. Все, кто не успел сдать оружие, ставили его по пирамидам, отцепляли штык-ножи, всей ротой шли в душ смывать кровь и пот, а потом так же дружно строем следовали на ужин. Самое интересное, что никто не брался за автомат, чтобы наказать обидчика, от которого только что получил кулаком в глаз. По неписанным законам солдатской чести использовать огнестрельное оружие против своих считалось небывалой низостью, не заслуживающей ни прощения, ни даже снисхождения. И смертоубийства никакого не возникало: штык-ножом проблематично зарезать дерущегося человека — сталь плохая. Не затачивается как следует. И жало у штык-ножа такое, что вогнать его глубоко в тело можно только с помощью киянки. Были кое-какие порезы несерьезные. Ну, мне разок голову ремнем разбили. Я даже в ПМП не ходил зашивать, само зажило как заживало у других.
А на операциях рота не делилась на русских и на "нерусских". Не было ни у кого какой-то там особенной национальности. И Леха с Адамом — какие же они чурбаны? Они — свои пацаны. Все мы — солдаты одной роты и каждый из нас понимает, что не от тебя одного зависит, вернешься ли ты с операции обратно в полк.