Вот только копать я не люблю. А любая операция — это прежде всего копание почище любого огорода. Для себя окоп нужно отрыть и машину окопать, капонир для нее вырыть, чтоб ее из гранатомета с первого же выстрела не подожгли. Жалко будет, если попадут, привык я к ней. Уютная она у нас, наша ласточка. Чем ниже силуэт машины, тем ниже вероятность попадания. Вот и окапывают экипажи свои бэтээры и бэрээмки. Пусть не по башню закапывают, но колеса и гусеницы должны быть вкопаны в землю. У меня от земляных работ ладони — ну совсем никак у пианиста. Как новое место, так новые окопы и капонир. Потому и кожа у меня одинаковая: что на ногах — от кроссов, что на руках — от лопаты. Нам еще месяц воевать. Талукан — не последнее место стоянки. Будут и другие кишлаки. Вынутой из грунта земли у меня впереди еще ни один самосвал. Чует мое сердце, что после этой армейской операции, в полку я буду руки отмывать при помощи рашпиля.
Да, ладно. Лопата-то у меня — новая!
Спасибо генералу.
31. В Талукане.
Окопали ласточку.
Отрыли индивидуальные окопы для стрельбы с колена. Уложили в эти окопы запасной бэка, по паре гранат и ракет.
Поужинали. Хотя мы сегодня и не обедали. И уже стемнело. День кончился.
Кончился день — началась ночь.
Разбили фишку — кому в какое время нести службу.
Пары: я — Мартын, Шкарупа — Елисей, Андрюхов — два духа. Арнольд и Адик.
С десяти до часу, с часу до четырех утра, с четырех до семи.
День был насыщенный.
Утром мы были еще в Хумрях.
Ближе к обеду приехали в Кундуз.
Вместо обеда получили люлей в Талукане.
До вечера окапывались.
Все устали, но спать никто не шел. Адика с Арнольдом загнали на башню ласточки вести наблюдение, а сами лежали возле колес и смотрели как тухнут угольки костра, на котором был приготовлен ужин. Между передней и задней парами колес, под люком в десантное, были постелены две плащ-палатки — кровать. На них было положено три матраса и подушки. Еще один матрас постелили на передних сиденьях — для Акимова. В ногах кровати постелили еще одну плащ-палатку — стол. На нем мы накрывали к ужину. По случаю множества событий решено было открыть банку маринованных корнишонов и по паре пачек печенья и конфет к чаю. Первый чайник был выпит. Был вскипячен и заварен второй — то, что не допьем мы сейчас, допьют фишкари ночью.
Никто не спал — пацаны лениво пересказывали по третьему кругу кто что видел в Талукане. Оказалось, что никто не видел больше моего — минометный обстрел, старлей-сапер с простреленным ртом, дед четвертой роты, кромсающий свои кишки, поваленные дувалы, сожженные поля. Никто ни в кого не попал, никого не убил. Ни одного душмана. Слишком далеко от головы колонны мы ехали.
Наступила ночь, но не было полной темноты. Свет давала не только луна и тлеющие угольки под закипевшим чайником.
Еще днем, когда мы не успели еще отрыть даже капонир, по Талукану начала работать наша полковая артиллерия. Дивизион стоял километрах в двух от нашей позиции и я тогда порадовался, что они так далеко — слишком много шума от гаубиц. Чуть позже на помощь нашим пушкарям пришли саушки того полка, который мы увидели вдалеке, когда выбрались из Талукана. Значит, это были все-таки Хумрийцы. Хорошо, что они стоят далеко от нас — грохот их саушек еще в Хумрях надоел во время прошлой операции.
Уже несколько часов пушкари кидали снаряды на Талукан. Начались пожары. Такие же пожары я видел в Меймене и Андхое. Там духи, после того как начинали гореть дома, шли на прорыв, но не похоже было, чтобы внизу, в кишлаке, кто-то готовил атаку на наши позиции. Пожар в Талукане не был таким же грандиозным, как пожар Москвы в Двенадцатом году. Невысоким пламенем горели деревянные перекрытия глиняных халуп, какие-то повозки, сельхозинвентарь. Дотлевали поля, не сожженные нами днем. Свет, конечно, тускловатый, но вполне пригодный для того, чтобы разглядеть что творится сейчас в кишлаке. Там не творилось ничего. Как капли редкого дождя падали и взрывались снаряды, вот и все. На огромной площади населенного пункта бух-бух-бух — взрывы. Отработают одну площадку, подкрутят наводку — и переносят огонь на новый, пока еще нетронутый участок. Смотреть на это интересно минут двадцать. Через час привыкаешь, через два надоедает шум и грохот, через шесть часов перестаешь замечать его вовсе.
В десять часов мы с Мартыном похватали свои пулеметы и отправились занимать места в окопах согласно боевого расчета — наступило наше время "рубить фишку". Окопы наши располагались по соседству мы их отрыли как и приказал Акимов в двадцати и тридцати метрах правее бэтээра. Десять метров не такое уж большое расстояние, чтобы нельзя было переговариваться. Часа два мы с Мартыном болтали "за жизнь", пока мне не надоел и разговор и даже сам вид горящего Талукана. Скучно часами смотреть как внизу под твоим окопом артиллеристы разравнивают кишлак. Захотелось найти себе занятие поинтереснее. Я посмотрел по сторонам, но кругом было темно. Впрочем, метрах в полутораста в сторону "дробь первого" и немного за ним находилось местное кладбище. Ни крестов, ни даже надгробий на нем не было, это я успел разглядеть еще днем. Обычное афганское кладбище. Над каждой могилой воткнут шест или два. К этим шестам привязаны тряпочки — зеленые, красные, белые. Только этих трех цветов. Сейчас цвета было конечно не разобрать, но шесты на фоне горящего кишлака торчали вполне отчетливыми силуэтами, как штрихи.