— Присаживайся, Вадим, покури с нами. Хочешь чайку?
Вадим как-то неуверенно, будто опасаясь, что его тотчас же прогонят, присел на край плащ-палатки. Я плеснул чаю в свою кружку и протянул ему:
— Пей, горячий еще. Вон, сгуху бери. Только мы хлеб уже съели. Остался только на ужин и на завтрак.
Рыжий тоже смотрел на своего товарища, с которым закончил одну учебку в Ашхабаде и тоже, кажется, был поражен переменой, произошедшей в его облике. Духовенство младшего призыва взвода связи, разведвзвода и хозвзвода проходило как-то вместе, на глазах друг у друга. Мы чем могли помогали разведчикам и обозникам, а они нам. Новость, что духи второго взвода связи буранули на старшие призывы и фактически уравнены с черпаками, разнеслась по батальону мгновенно. Разведчики-деды моментально прочухали ситуацию и во избежание революции смягчили свой гнет на разведчиков-духов. Сегодня, например, я подошел к батальонным разведчикам и увел их духа туда, куда посчитал нужным, не спросясь ни у кого. Дней десять назад я за такую дерзость получил бы кулаком по голове и сапогами по копчику, а сегодня — ничего, не вякнули. То обстоятельство, что мы поперли буром на своих дедов и черпаков, благотворно отразилось на всем нашем призыве: старослужащие хоз. — и разведвзвода поумерили свой пыл и больше не гоняли наших однопризывников, предоставив им немного свободы. Поэтому Рыжий воспрял, чувствуя себя у нас в гостях тоже немного черпаком. А Вадим сидел какой-то потухший. Видно было: нет у человека интереса к жизни. В таком состоянии не стреляются, не сбегают в банду. В таком состоянии человек влачит растительное существование, делает что приказывают, ест, что дают и спит, когда позволят. У Вадима пропала воля к жизни, он не понимал ее вкус, не радовался тому, что скоро мы станем настоящими черпаками и сами начнем гонять молодых. Он был обескуражен, то есть у него пропал кураж, а как можно в армии без куража? Без еды, даже без сигарет — еще туда-сюда, но без куража?..
— Ты чего такой хмурый, — спросил Рыжий своего однокашника.
Тот сделал глоток из кружки, грязными пальцами взял ложку, слазил ей в банку со сгущенкой, облизал её и снова, отхлебнул горячий чай.
— Задолбался я служить, Вовчик, — ответил он через минуту.
Мы с грустью смотрели на нашего товарища, такого веселого и куражного каких-то три месяца назад и за эти три месяца успевшего потерять себя.
— Деды загоняли? — сочувственно спросил я, — Ничего, нас тоже гоняли. Выдержали же?! Скоро наши духи придут…
Я не успел закончить свою жизнеутверждающую тираду, потому что Вадим посмотрел на меня тусклым взглядом и я споткнулся об этот взгляд. В нем не было ни злости, не раздражения, ни внимания, ни радости. В нем была могильная отрешенность и холодное равнодушие ко всему, что жило, чувствовало и шевелилось.
— Деды говоришь?.. — тусклым голосом переспросил он, — знаешь, Сэмэн… На гражданке мы все были красивые, гордые, смелые!.. Нам было море по колено. Мы были готовы любого порвать. Я дома один против троих выходить не боялся, а тут… Тут — Система…
Я представил себе "Систему" в виде огромной холодной и равнодушной осклизлой толстой жабы, которая пережевывает косточки восемнадцатилетних пацанов и из ее слюнявого рта с багровым нёбом торчит пучок ног в солдатских юфтевых ботинках.
Мне вспомнилось как Золотой показывал мне свои гражданские фотки. На фотках был изображен самоуверенный нагловатый парень с ранними усами. Вот он сидит на "Яве" — недоступной моей мечте чешского производства. Вот он с какой-то телкой, у которой короткая юбка и обалденные ноги. Вот его обнимают сразу две телки. Вот он пьет пиво с пацанами — такими же наглыми и самоуверенными на вид. Тогда я поразился несхожести того парня, которого я видел на фотографиях и зачуханного чморика Золотого. И только сейчас я смог понять: что было непохоже. Черты лица того парня с телками на мотоцикле остались прежними, погас только взгляд. Не было в этом взгляде ни прежней наглости, ни самоуверенности, ни прежнего превосходства и ощущения себя удачливым хозяином жизни. Во взгляде Золотого вообще ничего не было, кроме совершенного безразличия к окружающему миру и безропотной покорности собственной несчастной судьбе.